Сыщик-убийца
Шрифт:
— О! Доктор, спасите меня! Спасите меня! Умоляю вас, — прошептал он.
— Я сделаю все, что могу, так как от вашего выздоровления зависит честь одного имени и счастье девушки…
— Честь имени и счастье девушки?…
— Да, — сказал Рене, подходя к больному. — Один честный человек был осужден и казнён за преступление на мосту Нельи. Семейство этого человека двадцать лет жило в слезах и печали. Несколько недель назад сын казненного умер, не восстановив честное имя отца, но оставив матери это святое дело. Мать умерла, в свою очередь оставив это
— Берта!… — воскликнул Жан, всплеснув руками.
— Да, дочь, которую убийцы, те же самые, хотели убить несколько дней назад, чтобы помешать ей обвинить их, точно так же, как хотели убить тебя, чтобы заставить молчать.
Крупные слезы показались на глазах Жана. Он торжественно поднял правую руку.
— Клянусь! — сказал он. — Я обвиню негодяев, заплативших мне за преступление, хотя в то же время обвиню самого себя. Кто будет сомневаться в моих словах!
— Я принимаю вашу клятву от имени Берты и рассчитываю на вас, — сказал Этьен. — Но в настоящую минуту, если вы хотите жить, вы должны молчать. Выпейте вот это и спите.
Жан Жеди выпил ложку лекарства и опустил голову на подушку.
— Теперь, дядя, поговорим. Убеждены ли вы, что знаете Фредерика Берара?
— Я в этом уверен, — ответил Пьер, — если это тот самый человек, на которого указывает раненый и который живет на улице По-де-Фер-Сен-Марсель. Я сейчас описал его вам и повторяю, что два раза возил его ночью на Университетскую улицу.
— Он был один?
— Один раз — один, в другой раз — с высоким малым, которого я посадил на улице Пон-Луи-Филипп.
— Вы знаете его имя?.
— Нет, но я узнаю человека.
— Хорошо, мы займемся этими двумя негодяями, которые, без сомнения, именно те, кого мы ищем.
— Господин Лорио, — сказал Рене, — расскажите нам про ребенка, оставленного Жаном Жеди на Елисейских полях и найденного вами.
— То, что я расскажу, очень коротко. Я посадил на бульваре Тампль седока, который ехал в Курбвуа, но не смог его довезти. Погода была отвратительная. Не доезжая метров сто до моста Нельи, одна из моих лошадей упала, сломав дышло. Возвращаясь в Париж, я услышал плач ребенка, сошел с козел и взял малютку. Мне хотелось оставить ребенка у себя, но у меня уже был племянник, Этьен, а для одинокого человека двое детей слишком много. Тогда я доехал до госпиталя и отдал ребенка…
— Вы узнавали, жив ли он?
Пьер покачал головой.
— Дядя, — сказал Этьен, — вы должны узнать, что с ним сталось, так как мы, может быть, найдем его родителей.
— Хорошо, я справлюсь.
— Что же мы теперь будем делать?.— спросил Рене. — Следует ли дать знать полиции о покушении, жертвой которого стал Жан Жеди?
— Нет, — поспешно возразил Этьен, — по-моему, убийцы должны считать себя в безопасности. Пусть думают, что Жан умер и полиция поверила его самоубийству. Через два или три дня, когда беднягу можно будет расспросить хорошенько, я отправлюсь к моему другу, который подаст от имени Берты Леруа просьбу о пересмотре
— Анри де Латур-Водье! — воскликнул Рене.
— Да, он. Он и так уже занимается процессом Поля Леруа, верит в невиновность казненного и не отчаивается найти доказательства… А теперь простимся до завтра…
— Но, — заметил Пьер, — раненый не может оставаться один.
— Я пробуду у него остаток ночи, — сказал Рене.
— А завтра, — продолжал доктор, — я приведу к нему сиделку.
Он бросил последний взгляд на Жана.
— Теперь он спит, но у него скоро должна начаться лихорадка. Замечайте все хорошенько, чтобы потом передать мне.
— Будьте спокойны, рассчитывайте на меня!
Поспешно простившись, дядя и племянник вернулись к фиакру номер 13, оставив Рене у изголовья больного.
Около девяти часов утра Этьен снова пришел, приведя с собой сиделку, женщину средних лет, на которую он мог вполне положиться.
Жан Жеди бредил всю ночь и под утро заснул тяжелым сном.
— Если не случится какого-нибудь нового осложнения, — сказал Этьен, — то, мне кажется, я могу отвечать за раненого.
Рене, хотя и усталый, отказался отдыхать; он был очень близко от своей квартиры на улице Винцент и пошел туда, чтобы переодеться и умыться, а затем вместе с Этьеном отправиться в павильон на Университетской улице.
Берта не спала всю ночь, сильно обеспокоенная неожиданным отъездом друзей, и с нетерпением ждала их возвращения.
Ей было рассказано все случившееся.
— О! — прошептала она, вздрагивая от ужаса. — Я была права, подозревая в этом человеке одного из убийц доктора Леруа.
— Да, и обвинение, высказанное им, будет иметь громадное значение, — сказал Рене. — Давность не существует для новых преступлений, совершенных Фредериком Бераром и мистрисс Дик-Торн с целью уничтожить следы прежнего преступления. Им придется дать отчет правосудию.
— Что мы будем делать с Фредериком Бераром? — спросил Этьен.
— Мы оставим его в уверенности, что Берта Леруа и Жан Жеди умерли. Они успокоятся до того дня, когда Анри де Латур-Водье пробудит их.
— А я, — продолжал Этьен, — по всей вероятности, буду в состоянии доставить правосудию мое доказательство…
— Вы? — с удивлением воскликнула Берта. — Каким образом?…
— Случай или, лучше сказать, Провидение дало мне возможность лечить сумасшедшую, бессвязные слова которой заключают множество намеков…
— Сумасшедшую?… Может быть, это та же женщина, которую я видела на Королевской площади в ночь, когда ездила к Рене Мулену за доказательствами невиновности моего отца?
— Она самая.
— Эстер Дерие? — спросил Рене.
— Да, Эстер Дерие.
— Значит, вы ее знаете?
— Я ее знаю и, кажется, могу надеяться, что благодаря мне рассудок вернется к ней, вернее, он уже вернулся.
— Вы думаете, что она играла роль в таинственном деле моста Нельи?