Сыщик с плохим характером

Ховенко Валентин Михайлович

— Это была не проблема. — Степа, разминаясь, потрещал сначала одним крылом, потом другим. — Не забывай, что я могу проникнуть практически куда угодно: и в банк, и в посольство.

Я стоял с открытым ртом и обалдело смотрел на него.

— Когда будешь покидать парк, не забудь про окурок! — усмехнулся ворон.

…Расположившись на Юркином диване, мы со Светкой резались в подкидного. Когда брата не было дома, я всегда занимал его диван, хотя у меня

имелся точно такой же. Юркин почему-то казался уютнее.

Светка вдруг спросила:

— Дима, а что там с моей звездой не в порядке? Ты ребятам рассказываешь…

Я сделал таинственное лицо:

— Секрет.

Но Алябьева тащила и тащила из меня жилы, и я объяснил:

— Это просто приманка! Вор должен забеспокоиться — и выйти на меня, чтобы узнать, что да как.

Зазвонил телефон. «Волк!» — мелькнуло у меня. Я осторожно поднял трубку.

— Алло!

Глухой и далекий, как со дна океана, голе проговорил:

— Через десять минут будь в кафе «Ромашка». Один!

Кафе «Ромашка» было через дорогу.

— А кто это? — спросил я.

Голос ответил:

— Это по поводу цацки со стекляшками. Приходи один, понял?

И трубку повесили.

Светка вопросительно смотрела на меня.

— Насчет долга, — небрежно сказал я. — Один парнишка хочет баксы отдать. Посиди! Я туда и сразу обратно.

Она надула губки.

— Я с тобой, Дима.

— Нет! — отрезал я. — Ему не нужны лишние свидетели.

Алябьева сделала квадратные глаза:

— А почему?

— Из тюрьмы смылся!

Я сунул ей в руки журнал «Футбол».

Если бы Светка увязалась за мной, наверное, не произошло бы то, что произошло.

Застегивая на ходу куртку, я вошел в лифт и стал вспоминать, где я слышал этот голос. Говорили явно через платок или через перчатку, но голос все-таки показался мне знакомым! Спустившись на первый этаж, я шагнул из глубины — и вдруг что-то с силой обрушилось меня сзади. В глазах потемнело. Я вырубился.

…Очнулся я оттого, что кто-то хлестал меня рукой по щекам. Я открыл глаза — отец.

— Тебе плохо, Дима?

Он стоял на коленях и тревожно всматривался в мое лицо. Я повел глазами — подъезд.

— Не шевелись!

Отец нащупал у меня пульс.

— Тебя не тошнит, сынок?

— Нет, — прошептал я. — Голова…

Он взял меня на руки. Кабина лифта все еще оставалась открытой.

Мы поехали вверх. Я обнимал отца за шею. От него резко пахло больницей. Перед глазами у меня все кружилось, и я их закрыл.

Проспал я до утра.

Когда стало светать, я ощутил в комнате какое-то движение.

Юрка стоял у окна, затылком ко мне, и, стараясь не шуметь, работал с гантелями.

Я смотрел на

его широкую, сбитую из мышц спину. Закончив качаться, брат обернулся. Мы встретились взглядами.

— Ну, как ты?

— Нормально. Кто-то шмякнул меня по башке!

Юрка нахмурился и присел ко мне на постель.

— Кто это был?

— Не знаю.

Он мягко положил ладонь на мое плечо.

— Может, это из-за того ордена, Димка?

Я кивнул.

— Знаешь, ты бы завязывал со своим расследованием! Для этого милиция есть.

— Милиция, — поморщился я.

— Тебе что, больше всех нужно? Подумаешь, звезда! Дрянь с бриллиантами. К тому же бракованная. Кончай с этим, а? Если мать узнает, что у тебя был не просто обморок… Я не сказал ей. Еще чего!

Брат встал.

— Поигрался в сыщики — и хватит, Димка! Ты же видишь: это не шутки. За кражей не пацаны стоят, а кто-то посолиднее. С этого дня не выходи один из квартиры! Пойдешь в школу — я с тобой, понял?

— Ладно.

— Правда, десятого я в Будапешт отчаливаю.

Мне стало грустно.

— Надолго?

— На четыре дня.

Он пошел принимать душ. Я позвонил Симе и рассказал, что стряслось. Она обещала передать Степе. Мы помолчали.

— Дим, ты хочешь выйти из игры, да?

Интуиция у нее была, конечно, потрясная.

— Не знаю, — пробормотал я. — Пока не решил. А ты как считаешь? Надо?

Поскольку дело касалось Светки, я был уверен: она ответит, что надо. Но Сима сказала:

— Понимаешь, принять решение должен ты сам! Я знаю, ты смелый мальчик. Но все оказалось серьезнее, чем мы думали. Если ты оставишь поиски звезды, никто тебя не упрекнет. Даже Степа.

В школу я, конечно, не пошел, хотя голова почти не болела. Валялся в постели и мучился: чей же вчера был голос?

Зашла бабушка. Проверила, пью ли я лекарство, и предупредила, что выйдет ненадолго в магазин.

Я заснул.

Мне снилось, будто мы с кем-то играем в футбол. Я бью пенальти. Разбегаюсь, щелкаю «щечкой» — и мяч позорно проходит мимо ворот. Вдруг я замечаю, что, оказывается, вратарем был дядя Миша в обрезанных валенках. Он смеется. А голос Степы говорит откуда-то сверху:

— Ширяев, тебе бы в защите играть! На большее ты не способен. Алябьева почему бросила тебя ради Кривулина? Потому что ты бьешь пенальти левой ногой!

Я злюсь. Хватаю с земли палку и швыряю ею в ворона. Но это, оказывается, не палка, а змея. Она начинает извиваться в полете и, зацепившись за ветку дерева, повисает на ней вареной макарониной. Сыщик сердито стучит клювом по коре — сыплется труха.

Я проснулся.

Степа стоял на моем столе и заглядывал одним глазом в стакан с микстурой.