Сыновья
Шрифт:
— Прочь с глаз! — крикнул Вальтер.
Чей-то хриплый голос призывал:
— Голодовка, камрады! Голодовка!
Кальфактор, выслуживающаяся собака, значит, нагло врал. Вальтера одолевала слабость, ему было очень плохо, но он был полон решимости выдержать, чего бы это ни стоило. Тепло, исходившее от труб центрального отопления, немного согревало. Начались рвотные позывы. Из глубины желудка поднимались спазмы. Но желудок был пуст, и, несмотря на позывы, рвоты не было.
В обед снова загремели по коридору бидоны с супом. Опять перед камерой Вальтера стояли кальфактор и надзиратель.
— Я ничего не хочу!
— Не дури,
Напрягая все силы, Вальтер крикнул!
— Не хочу ничего!
Слава богу, ушли наконец.
Вальтер припал к тонким трубкам калорифера. Вошел Хартвиг.
— Скажите же, борьба еще продолжается?
— Поешь хоть что-нибудь!
— Ответьте мне! Там еще борются?
— Да… Но…
— И вы советуете мне стать штрейкбрехером?
Хартвиг помотал головой.
— Какое там штрейкбрехерство! Все едят.
— Неправда!
— Неправда? Хорошо. В таком случае, пойдем. Я покажу тебе, как они едят! Только ты, дурень, голодаешь! Пойдем, убедись собственными глазами!
Вальтер пошел за надзирателем. Подойдя к соседней камере, Хартвиг отодвинул заслонку глазка и сделал знак Вальтеру. Вальтер взглянул — обитатель камеры жадно хлебал суп из своей миски.
— Идем дальше!
Хартвиг приоткрыл глазок в двери следующей камеры. И этот заключенный ел.
— А камера семьдесят девятая? — пробормотал Вальтер. — Оттуда еще сегодня утром неслись призывы к голодовке.
— Пойдем к семьдесят девятой!
И тут человек жадно ел. Вальтер стиснул зубы. Ему было стыдно перед Хартвигом.
— Ну, теперь ты согласен? Францль сейчас тебе что-нибудь принесет.
Вальтер помотал головой.
— Как ты мог поверить этим людям? Ведь это все проходимцы. В семьдесят девятой сидит старый вор-рецидивист. Профессиональный взломщик. Этот сброд и — голодовка! О, бог мой!
Когда Хартвиг ушел, Вальтер опять привалился к теплым калориферам. Борьба еще продолжается, сказал Хартвиг. Продолжается — в этом вся надежда.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
I
Уголовники ликовали. Их в самом деле освободили. Чем больше полиция арестовывала политических, тем чаще надзиратели получали предписания: «До суда освободить». По утрам и в послеобеденные часы «до суда освобождаемые» десятками стояли в Центральной, с узелками под мышкой, и дожидались документа об освобождении. В это же время полиция бросала в тюрьму политических.
Восемьсот уголовников были выпущены на волю, в том числе и Францль, карманный вор; более двух тысяч политических были заключены в тюрьму. Большинство из них — избитые до полусмерти, с кровоточащими ранами. В камеру, где сидел Вальтер, до сих пор по указанию судебного следователя содержавшийся в строгой изоляции, поместили еще двух арестованных.
Первым втолкнули туда парня лет двадцати пяти, приземистого, крепко сколоченного, с большой, почти квадратной головой. На лбу у него была повязка, вся пропитанная кровью. Не обращая внимания на Вальтера, он, как загнанный в клетку зверь, безмолвно носился по камере. Вальтер стоял в углу возле откинутых к стене нар. С робким восхищением смотрел он на этого парня. Да, вот такими он и представлял себе революционеров, борющихся на баррикадах: богатыри, горящие страстью и гневом. Когда парень сбросил с себя измазанный кровью пиджак и засучил
Парень, подставив голову под струю холодной воды из крана, неожиданно повернулся к Вальтеру:
— Ты жулик или политический?
— Политический, — ответил Вальтер. — Жуликов почти всех выпустили.
— Псы! Сукины дети! Если бы я это знал, я всех их к черту перестрелял бы! Скоты треклятые!
Вальтер подумал о Петере, Отто Бурмане, Гансе Шлихте, о «Шмеле» — все они тоже называли себя социалистами. Дрались бы они так, как этот рабочий? Нет, их идеал — социализм как можно более приятный, без драк и усилий. Нужен новый жизненный идеал — любил провозглашать темпераментный, многожестикулирующий и красноречивый Петер. Для того, чтобы «новый жизненный идеал» не превратился в пустозвонную индивидуалистическую фразу, его надо отвоевывать в классовой борьбе, отвоевывать всем вместе и для всех.
— Значит, политический?
— Я же сказал тебе!
— Ладно. Когда они тебя зацапали?
— Меня? Семь месяцев уже сижу.
— А за что?
— За разложение полиции.
— Коммунист?
— Да.
— Ладно. С тобой, думаю, мы подружим.
— А ты? Ты тоже коммунист?
— Пожалуй. Но в партии не состою. Вообще нигде не состою… Ну-ка, спусти эту чертовщину, хочу вытянуться.
— Днем лежать запрещено.
— Запрещено? Да что ты говоришь! Плевать я хотел на них с их запретами!
II
Товарища Вальтера по камере звали Эмиль Грюнерт, Он работал токарем в маленькой ремонтной мастерской. Никакой политической школы он не прошел и вообще политикой не интересовался. Не входил ни в один профессиональный союз, о партии нечего уж и говорить. «Не желаю кормить бонз». Социал-демократы, по его мнению, это чепуха, да и коммунисты, мол, от них далеко не ушли. Одна братия, только с разными ленточками на шапках. Однако когда раздался призыв взять винтовку в руки и положить конец нестерпимым условиям жизни, он ни минуты не медлил и не колебался. В Шифбеке они три дня и три ночи сдерживали натиск противника, раз в двадцать сильнее, и если бы рабочие в других частях города не были такими олухами, в каталажке сидел бы не он, а тузы и толстосумы, спекулянты и мошенники.
Он лежал, вытянувшись во весь рост на нарах, а Вальтер присел около него на табурете и слушал, не прерывая. Ему хотелось узнать, как шла борьба и почему она кончилась поражением. Но то, что рассказал Грюнерт, показалось Вальтеру невероятным, фантастикой.
В Бергедорфе был сколочен рабочий отряд в сто человек, так называемая «рабочая сотня». При первом же нападении на полицейские участки отряд захватил около шестидесяти винтовок и несколько ящиков с ручными гранатами. Вооружившись таким образом, сотня двинулась в Шифбек, где тем временем с таким же успехом были атакованы полицейские участки. Утром 23 октября, к началу восстания, в руках вооруженных рабочих уже были Шифбек, Бильштедт и Бильброк, а по другую сторону от Вандсбека — Бармбек, Брамфельд — до самого Винтерхуде. На противоположном конце Гамбурга были заняты Аймсбюттель и часть Баренфельда. Таким образом, центр города был почти окружен. Замечательный был план, досконально продуманный, сказал Грюнерт. Однако в Гарбурге, Вильгельмсбурге и Альтоне рабочие дали маху.