Сыновья Беки
Шрифт:
– Спасибо, Кайпа. Я ведь из дома. Рад, что повидал вас, что живы-здоровы… Хасан, поди-ка посмотри, нет ли кого на улице. Я ведь с винтовкой…
Хасан вернулся через минуту.
– Все тихо. Вокруг ни души.
Дауд вышел. Кайпа и Хасан последовали за ним. У ворот Дауд приостановился. Выглянул. Обернулся, махнул рукой провожающим и, нырнув на улицу, быстро зашагал.
– Да сохранит тебя Бог, – сказала Кайпа.
Часть третья
1
Дауд
Утро холодное, осеннее. Кругом тишина. Лучи уже осветили вершину хребта. Желтеющая листва на его склонах сверкает, будто облитая золотым дождем.
Дауд старается не спугнуть тишину, не нарушить ее неосторожным движением. Ветви отпускает без шума. Но, как назло, перед ним, словно наперегонки резвясь и играя, вьется стайка птиц. А одна, рябенькая пичужка, вертится перед самым лицом. Будто разглядывает путника, хочет узнать поближе. А то вдруг сядет на ветку, но ненадолго. Через миг опять взлетает и гомонит.
Дауд злится на птичку: «И вся-то с детский кулачок, а сколько от нее шуму, лес растревожила».
А вот сова на дереве, у самой тропинки. Сидит неподвижно, словно приклеенная. Нахохлилась и таращится своими огромными, круглыми глазами.
Перескочив с дерева на дерево, скрылась из виду белка. А рябенькая пичужка не отстает, все порхает и чирикает. И так она надоела Дауду, что он уже готов был пристрелить ее, да побоялся, как бы грохот не услыхали. Выстрел винтовки – это не ружейный выстрел. Привлечет к себе внимание. Особенно надо быть осторожным после того, что случилось прошлой ночью…
…После нескольких дней отсутствия Дауд пробрался к себе домой. И не знал он, что натворили в его дворе.
…Пристав только что вернулся из Владикавказа и пребывал еще в радости по поводу удавшегося ареста Суламбека, когда ему вдруг доложили, что неблагонадежный Дауд никак не угомонится: ходит по селам и ведет среди людей крамольные разговоры против царя и властей. Даже сообщили, что при нем офицерская винтовка.
Пристав взбесился. Ведь он дал слово начальству, что у него на участке все будет спокойно. И вот опять!..
«Видать, понравилось ему сидеть в тюрьмах!» – кипел злобой пристав. И решил самолично в сопровождении казаков и сельского старшины нагрянуть к Дауду.
Задумано – сделано!
Дома оказалась только старая Зуго, мать Дауда.
– А где твой сын? – рявкнул пристав.
– Нет его, – смело ответила Зуго, глядя приставу прямо в глаза.
– Обыскать! Перевернуть вверх дном все это логово! – крикнул пристав.
Казаки не заставили долго ждать. Они и впрямь перевернули весь дом. Вспороли штыками матрацы и подушки, вытрясли все из сундуков, переворошили копны кукурузных стеблей… Но никого и ничего не нашли.
Разочарованный
– А-а! – торжествующе взревел пристав. – Ну, старуха, говори теперь, где твой сын прячет оружие?
Зуго неопределенно пожала остренькими худыми плечами. Она и вправду ничего не смогла бы сказать приставу.
– Не знаешь? А откуда же гильза?…
Зуго молчала.
– Я кого спрашиваю? Говори, откуда это?
Пристав вплотную приблизился к старушке, ткнул ей в глаза гильзу и… плюнул в лицо.
Бескровные, сухие губы Зуго дернулись и плотно сжались. И прежде чем лоснящаяся жиром, расплющенная морда с большими закрученными усами успела отодвинуться, она ответно плюнула в нее.
– Ах ты сука! – взвыл пристав и, схватив старушку за плечи, резко отбросил от себя.
Зуго не удержалась и упала: много ли сил нужно, чтобы свалить былинку?…
Бросившись к ней, как собаки на кость, два стражника стали избивать несчастную женщину. И они бы, возможно, до смерти забили ее, не останови их пристав.
– Ладно. На сегодня хватит! – бросил он.
В эту минуту во двор вошла жена Дауда.
Золовбан с плачем бросилась сначала к свекрови, безуспешно пытавшейся подняться с земли, потом накинулась на стражников:
– Будьте вы прокляты! Что вам надо от старушки, мерзкие гяуры?
Женщина говорила по-ингушски, но последнее слово пристав знал хорошо.
– Гяуры? Кого это ты называешь гяурами? – двинулся он на Золовбан.
– Гяуры! Гяуры! – повторяла обезумевшая женщина.
– А ну заставьте ее замолчать!
Один из стражников схватил Золовбан за рукав.
– Не ори, сука! – рявкнул он.
– Отпусти! – рванулась женщина.
Но казак резко потянул ее к себе и разорвал на ней платье до самого пояса.
Прикрывая голую грудь и рыдая, Золовбан не унималась. Она все кричала, проклиная мучителей. И кинулась бы на них с кулаками, да мешало то, что руки были заняты – стягивали разорванное платье.
– Пошли! – махнул пристав и влез на коня. Зуго, так и оставшаяся сидеть на земле, с укоризной сказала, обращаясь к старшине:
– Ты же ингуш! Почему позволяешь им издеваться над беззащитными женщинами?
– А что я могу сделать? – пожал тот плечами.
– Нет! – покачала головой старушка. – Я ошиблась. Ты не ингуш. И даже не мужчина. Мой сын не позволил бы издеваться над твоей матерью и женой…
– Твой сын! А может, все это не из-за твоего сына?…
– Вставай, нани! Пойдем в дом, – сказала Золовбан, одной рукой прикрывая грудь, а другой помогая свекрови подняться…
…Дауд ни о чем не подозревал, когда, подойдя к своему дому, приник сначала к окну, горя нетерпением поскорее увидеть родные лица и боясь спугнуть чуткий сон жены и матери. И каково же было его удивление, когда он увидел широко открытые глаза на страдальческом лице своей матери и склоненную над ней Золовбан.