Сын Зевса. В глуби веков
Шрифт:
Вот та минута, которой столько лет ждал Александр, — Эллада признала его и почтила самыми высокими почестями, как почитала только богов!
Но где же та радость, то ликование, которое должно было бушевать в его сердце?
Не было радости. Не было чувства победы. Не было ничего.
Дождались послов-феоров, посланных царем в Аммоний. Царь вопрошал божество: может ли он чествовать Гефестиона как бога? Феоры вернулись и сказали, что божество разрешает чествовать Гефестиона только как героя.
«Хорошо, — мстительно
Пошли траурные процессии. Протяжно полились скорбные погребальные напевы. К костру поднесли огонь.
В кирпичном фундаменте, в камерах, были заложены легковоспламеняющиеся вещества и сухие благовонные травы. Костер вспыхнул мгновенно, густое пламя охватило его сразу со всех сторон. Взвились пурпурные ковры и расшитые ткани, золотые и серебряные изваяния начали плавиться, понемногу опускались распростертые крылья золотых орлов. Желтые, оранжевые, белые языки огня с неистовым гулом уносили в небо все, чем с такой щедростью и любовью украшал костер Александр… Александр напряженно смотрел, как исчезает в пламени вместе с костром тело Гефестиона. Гефестион ушел, теперь уже ушел совсем. Земля опустела.
Когда костер догорел, Александр подошел и первым совершил возлияние герою Гефестиону.
Долго еще длились праздники и жертвоприношения. Царь пригласил на погребальный пир все свое войско. Для этого пира закололи десять тысяч быков.
КОНЕЦ ПУТИ
В саду вавилонских царей, поднятом на высокую насыпь, круглый год что-нибудь цвело. Красные, желтые, лиловые цветы украшали темную зелень. Среди неподвижных деревьев стоял густой знойный аромат.
Здесь, наверху, еще можно было дышать. Испарения болот не доносились к высоким террасам сада. Иногда пролетал идущий поверху ветер. Широкие кроны лип и серебряных тополей заслоняли от безудержно палящего солнца.
Александр сидел в саду на золотом троне, в диадеме, во всей пышности своего царского сана. Его придворные — этеры, военачальники, македонские и персидские вельможи — расположились по обе стороны царя на креслах с серебряными ножками; их кресла были несколько ниже, чем царский трон.
За спиной царя полукругом стояли евнухи в белых индийских одеждах, скрестив на груди руки. Так полагалось у персидских царей, и теперь так же полагалось у царя македонского.
Мимо царя и его военачальников проходили недавно завербованные войска — персидские, мидийские, отряды из Карии, из Лидии, отряды с побережья… Походным строем, в полном снаряжении, воины проходили перед царем мерным шагом, стараясь показать свою отличную выправку, — царь строг, его зоркий глаз видит все, и никакая оплошность не пройдет мимо него.
Царь хмуро оглядывал воинов. И тут же распределял их по фалангам. Много персов попадало в македонские фаланги. Персы принимали
Это длилось уже несколько дней. Вавилон был набит войсками. Долина вокруг Вавилона превратилась в сплошной военный лагерь. Корабли Неарха уже стояли под парусами на Евфрате. Александр готовился выступить и по суше, и по воде. Аравия велика — ему нужно много войска. И потоки военных отрядов без конца проходили один за другим под хмурым, внимательным взглядом царя.
Александр устал. Но он искал усталости. Заботы, распоряжения и замыслы — огромные, неслыханные замыслы: покорить земли, лежащие по берегам Срединного моря, покорить Аравию и Африку, построить дорогу через пустыню и прорыть на всем ее протяжении колодцы, углубить русло Евфрата и сделать Вавилон морским портом. Все это не оставляло царю свободных минут, но он и боялся этих минут — сразу наваливалась тоска, от которой не было защиты. Лишь только неотложные дела отступали от него, перед глазами являлось мраморное, застывшее лицо, черные полумесяцы ресниц, плотно закрывшие угасшие глаза, неподвижное тело, из которого ушла жизнь. Это было труднее всех дел и всех забот. Это было невыносимо.
Ветер замер. Неподвижный воздух навалился густым зноем. Александр не выдержал. Он вдруг поднялся, сбросил одежду и скорым шагом направился к бассейну, где, пронизанная золотыми искрами, прохладно голубела вода. Невысокие кудрявые кусты окружали бассейн, белая лестница вела прямо к воде.
Свита последовала за Александром. Так полагалось у персидских царей. Так теперь полагается и у него, царя македонского. Нагревшаяся под солнцем вода не дала свежести. Александр, не вытираясь, надел хитон. Мокрые, уже отросшие волосы торчали над белым округлым лбом.
Тем же скорым шагом царь поднялся по мраморным ступеням на зеленую террасу, где проходил смотр войска, — и в ужасе остановился. На его троне, в его царской одежде и с диадемой на голове неподвижно сидел какой-то чужой человек. Евнухи кричали и плакали, били себя по лицу, рвали на себе одежду, — неизвестный сел на царский трон, что предвещает ужасное несчастье, а они, евнухи, не смогли помешать этому: персидский обычай запрещал им прикасаться к трону царя.
Телохранители тотчас грубо сорвали с неизвестного царское одеяние и диадему.
— Кто ты? Что тебе здесь нужно?
Странный человек тупо смотрел перед собой и молчал. А когда наконец его заставили заговорить, он ответил все так же тупо и ни на кого не глядя:
— Я — Дионисий из Мессены. Я был обвинен. Меня привезли сюда в цепях. Теперь бог Серапис освободил меня. Он приказал мне надеть диадему и смирно сидеть здесь.
Больше он ничего не мог сказать, хотя ему грозили смертью. Казалось, что он был не в полном рассудке. Его увели.
Все остались в тяжелом недоумении. Александр отпустил военачальников: