Сын вождя
Шрифт:
— Я люблю тебя, — прошептал тот и закусил губу.
Льеф молчал, ожидая продолжения.
— Люблю, Льеф, но ты сам знаешь, нет смысла идти на юг. Там племена, которым мы не нужны.
Льеф вздохнул.
— Что ты предлагаешь? — спросил он.
— Не знаю… — Кадан спрятал лицо в коленях.
Льеф прикрыл глаза и попытался расслабиться, раствориться в солнечных лучиках, пронзавших его веки.
— Я тоже не хочу на юг, — сказал он. — Через два месяца будет новый тинг. Я выйду перед всеми и докажу твою правоту. А еще… Я скажу
— Льеф.
Льеф прикрыл ему рот ладонью.
— Я твой хозяин — и я так решил.
Льеф поцеловал Кадана в лоб.
Кадан потерся виском о его висок и снова отвернулся к огню.
— Два месяца… — сказал он, — мы проведем их в лесу?
— Да. Вдвоем. Я буду ловить дичь. А ты — разжигать огонь. Мы будем сторониться людей, потому что если кто-то увидит нас — то по праву может убить. Мы преступники, мы уже мертвы для них.
— А как ты докажешь свою правоту?
Льеф снова замолк.
— Не знаю, — сказал он, — я вызову Эрика на бой.
— И ты убьешь его?
— Не знаю, — повторил Льеф. — Он должен был принять виру, Кадан. Таков был договор.
— Но я начертил руну, и она сделала неправедным ваш бой.
Льеф надолго замолк.
— Разве руны помогли Сигрун сгубить меня? — спросил наконец он. — И разве твоя руна сделала непробиваемым мой доспех? Кто знает — есть колдовство или нет?
— Я не знаю, — признался Кадан, — я просто хотел тебя хотя бы чуточку защитить.
— Я не буду спорить с тобой, — сказал Льеф, — хотя ты мужчина, но снова говоришь как жена. А мужчине недостойно спорить с женой.
Кадан повернулся и легонько его поцеловал.
— Но я и люблю тебя как жена, — сказал он, — разве это не стоит того?
— Стоит. Все, что случилось с нами, стоит того, чтобы две луны провести с тобой.
ГЛАВА 19. Тинг
Два месяца они провели в лесу среди пения птиц и шороха листвы. Днем охотились и собирали коренья, а вечером любили друг друга у костра.
А в одну из ночей Льеф позволил Кадану то, чем заклеймил его Рун. И хотя поначалу было стыдно и казалось, что наутро он перестанет быть собой, любовь и благодарность в глазах Кадана заставляли забыть обо всем. И когда наутро они проснулись, по обыкновению в объятьях друг друга, Кадан смотрел на него с такой нежностью, и такая преданность была в его глазах, что Льеф подумал, что все идет ровно так, как и должно.
Но стоило людям промелькнуть вдали, как приходилось им тушить костер. И не было покоя Льефу — каждую ночь ему снилась усадьба названного отца и брат, погибший от его руки.
И сколько бы ни гладил Кадан его по щеке, сколько бы ни силился притупить эту боль, он ничем не мог помочь.
Потому, когда приблизилась ночь летнего праздника, и в окрестностях усадьбы конунга стал собираться тинг, Льеф попросил Кадана собрать вещи, и они отправились в путь.
В последние
Потому они без опаски шли большими дорогами, выходили к людям и просились на ночлег — никто не в праве был им отказать.
И к тому времени, когда Льеф и Кадан достигли усадьбы конунга, где уже раскинулись шатры ярмарки и вовсю шли игры между юношами, желавшими помериться в умении драться и стрелять, все, кто был любопытен, уже знали о том, что Льеф, названный сын конунга и братоубийца, со своим рабом-саамом идут на тинг говорить.
Те, кто знал Льефа в лицо, оглядывались на него и тыкали пальцем. И говорили другим, так что те передавали третьим, пока все взгляды кругом не оказывались обращены к нему.
Под тяжестью этих взглядов Льеф остановился наконец и, сделав глубокий вдох, как будто они давили ему на грудь, произнес:
— Я желаю говорить с конунгом Эриком. Моим учителем… и названным отцом.
Над полем тинга установилась тишина. Какое-то время ответа было не слыхать, а через несколько мгновений вдалеке послышалось кряхтение и старческий голос произнес:
— Я здесь. Но я не вижу перед собой сына, который мог бы назвать меня отцом.
Толпа расступилась, и взгляду Льефа предстал резной деревянный трон. Старика, сидевшего на нем, узнать можно было с трудом.
В последние месяцы Эрик был очень плох. Неведомый недуг душил его еще с тех пор, как он посетил избу ведовки и заглянул Льефу в глаза.
Одни говорили, что колдовка Сигрун заговорила его. Другие — что ненависть точит сердце Эрика — ненависть, горе и боль.
За два с небольшим месяца Эрик постарел больше, чем за прошлые два десятка лет.
Волосы его поседели и теперь торчали небрежными клоками, так что ни одна девушка уже не обернулась бы ему вслед. Глаза пылали безумием. Губы потрескались и иссохлись.
Но он все еще был крепок. Все еще мог сидеть за столом и все еще держал в руках клинок — потому никто не смел сказать, что Эрик не может править северной землей.
— Я здесь, — Эрик поднялся и, опираясь о ножны с мечом, прошел немного вперед. — Что ты хочешь сказать мне, убийца сына моего?
Льефу с трудом удавалось смотреть конунгу в глаза — не от того, что его терзал страх, а от того, что в них он видел тень Руна, пронзенного мечом и лежащего на холодной земле. Конунга, которого он любил, он уже не мог разглядеть в них.
— Я хочу просить у тебя прощения, конунг Эрик, — на последних словах голос Льефа охрип, и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжать. — Я скорблю по твоему сыну как, вижу, ты не стал бы скорбеть обо мне. Но он оскорбил меня — и я вызвал его на честный бой. Любой на тинге скажет, что иначе я сделать не мог. Пусть бонды рассудят нас. Прими же от меня виру серебром, как было уговорено, и окончим на том.