Сын вождя

Нэйса Соот'Хэссе

— Но я не отправлюсь туда с тобой?

— Нет.

Льеф замолк, впервые в жизни задумавшись о том, что здесь, на земле, в самом деле есть то, что он хотел бы, но не сможет забрать в мир богов.

— Там валькирии будут подносить мне вино, — упрямо сказал он.

— Что ж… Пусть будут веселы с тобой.

Кадан отпустил руку Льефа и встал.

Льеф в недоумении смотрел на него, но останавливать не стал.

Кадан поднялся на холм и ушел.

Внутри дома постоянно царил полумрак. Тусклый свет,

лившийся из слуховых окон под самым потолком, едва развеивал тьму. И только под вечер разрешалось зажигать масляные лампы.

Поэтому целый день — который зимой был не так уж долог — Льеф проводил на улице. По большей части ловил рыбу вместе с младшими братьями. Отец всегда в таких случаях не знал, куда его послать, потому что со старшими Льеф ладил плохо. С детских лет те задирали его, ни одного случая не упуская, чтобы напомнить Льефу о том, кто его мать.

Мать же, воспитанная рабыня, дочь италийки, которую еще дед Льефа привез из южного похода много лет назад, сама умерла при родах. И хотя Льеф никогда не знал ее, насмешек над ней или над своими черными волосами не терпел.

С младшими братьями отношения тоже складывались нелегко.

Льеф по праву старшинства имел над ними власть. И если отец посылал их вместе на охоту, на рыбную ловлю или в поход — все должны были подчиняться ему. Льеф прокладывал путь, выбирал дичь и говорил, когда возвращаться домой.

Но и тут доказывать право перворожденного часто приходилось силой, потому что и младшие знали, что Льеф — не совсем такой, как они.

С младых ногтей Льеф научился удерживать власть, которую ему не хотели отдавать — в работе или в игре.

Вечерами, укладываясь спать в той части дома, которая была отделена от общей залы, и где обычно располагались сыновья, Льеф подолгу смотрел на тусклый огонек лампы. Он думал о поместье конунга, где стал родным, и о том, зачем покинул его.

Льеф скучал по Руну, да и конунг стал для него ближе, чем отец. Но когда настало время принимать решение, он подумал, что при дворе слишком много ушей. Слишком много слухов уже ходило кругом о том, что сын ярла Хальрода одержим галльскими заклятьями — хотя сам Льеф до сих пор ни разу не слышал, чтобы Кадан говорил или пел для него.

Льеф думал, что вернется к королевскому двору весной. Нужно только забрать Кадана с собой. Отец может не разрешить — но тогда Льеф не будет спрашивать, и полыхай все огнем. Кадан был нужен ему, как волку нужна кровь, а зайцу цветок. Кадан не оставлял его мыслей ни ночью, ни днем. Стоя по колено в реке и глядя на серебристых окуней, плескавшихся у ног, Льеф думал о том, что ловит не окуня — ловит гибкого галла. Когда же рыба ускользала от него, Льефу казалось, что не рыбу, а Кадана он потерял.

Льеф думал о Кадане за обедом — когда ему накладывали дичь и рыбу, а за столом для рабов разливали жидкое

варево из круп. Он думал, что это неправильно, и искал способа, чтобы унести небольшой кусочек с собой, и вечером, завернув в листок, передать галльскому рабу.

Кадан очень исхудал с тех пор, как оказался здесь. И Льефу не нравилось смотреть на него такого, ему представлялось, что стоит ему хорошенько стиснуть бока галла, как тот хрустнет и сломается в его руках.

Льефу было страшно оставлять Кадана одного — потому что казалось, что пока его нет, галла может схватить и сломать кто-то другой.

"Он точно околдовал меня", — повторял себе Льеф, отворачиваясь от лампы и пытаясь заснуть, когда мысли о Кадане снова заполняли его мозг. И все же Льефу нравилось это колдовство. Оно доставляло и радость, не только боль. Когда Кадан прижимался к его плечу. Когда Льеф ощущал волосы Кадана своей щекой.

И один вопрос не давал Льефу покоя: "Почему он не боится меня?". И мысль эта вызывала страх у него самого.

Наступил месяц убоя скота, и река подернулась хрустальной коркой льда.

Время продолжало идти своим чередом.

Кадан в своем льняном костюмчике, состоявшем из рубахи, расшитой орнаментами, но порядком изодравшейся на рукавах, и свободных штанов, все сильнее мерз.

Льеф видел, как он ежится и прячет руки в рукава каждый вечер, когда идет к нему — но поделать ничего не мог. Только укрыть собственным плащом и плотнее прижать к себе.

Больше всего Льеф хотел забрать Кадана в дом. И будь тот девушкой — так бы и сделал, но опозорить себя сожительством с юношей не мог.

Он жалел, что решил вообще вернуться на зиму к семье. При дворе конунга и то он видел бы Кадана чаще и смог бы все время держать при себе.

— Мы уедем отсюда весной, — говорил он, пытаясь горячим дыханием согреть заледеневшие руки галла. Тот кивал, хотя от холода не слышал и не соображал ничего.

В середине месяца, когда до зимних празднеств оставалось с десяток ночей, Кадан заболел.

Льеф заметил, что тот натягивает рукава на руки плотнее обычного, а когда прижал его к себе, трель не успокоился, как это бывало всегда, а продолжал дрожать. При каждом вздохе его Льеф слышал негромкий хрип, и то и дело Кадан заходился кашлем.

Льефу стало страшно. Так же, заходясь в кашле, умирал его младший брат — Льефу было тогда семь лет, а брату шесть.

До поздней ночи он не хотел отпускать Кадана от себя — и не отпустил бы до самого утра, если бы ночь не была так холодна, что уже никого из них не спасал под утро один на двоих меховой плащ.

— Я заберу тебя с собой, — шептал Льеф, поглаживая Кадана по волосам.

Далеко заполночь он отвел его в пристройку для рабов и, поколебавшись, положил на плечи Кадану свой сшитый из волчьей шкуры плащ.