Сын шевалье
Шрифт:
Ведь она не говорила о бумагах ни одной живой душе и поэтому имела право считать, что никто в мире не знает об их существовании. Кроме, разумеется, того человека, которому они предназначались. Очевидно этим человеком был шевалье де Пардальян. Так предположила Бертиль и немедленно уверила себя, что не ошиблась.
Почему шевалье, зная о документах, не явился раньше? Ответ был очевиден: она сама таила свое имя. Как только оно стало известно шевалье, тот последний поторопился увидеться с ней. Это показалось ей вполне естественным: конечно, он должен был поговорить с ней.
Теперь она упрекала себя
Бертиль принадлежала к числу тех благородных натур, которые всегда преувеличивают оказываемые им услуги. (Пардальян был таким же. ) Короче говоря, она была глубоко тронута простотой и тактичностью, с которыми граф де Маржанси помог ей.
Но он был любезен и добр не только с ней. Она помнила, как высокомерно и решительно отказался он подчиниться королю, который приказал ему арестовать того, кого она любила. Она помнила то мужество и отвагу, которые он проявил, желая спасти жизнь и свободу Жеана. Услуги, оказанные дорогому вам человеку, ценятся много выше тех, что оказаны вам лично.
И ее охватили восторг и благодарность к Пардальяну, казавшемуся ей рыцарем, паладином героической эпохи. Восторженные речи изысканной и прекрасной герцогини д'Андильи только усугубляли это чувство уважения.
К несчастью, ей не пришла в голову мысль, что в его отсутствие некий мошенник мог выкрасть семейные секреты.
Она вдруг узнала, что Пардальян и граф де Маржанси, за которого она с радостью отдала бы жизнь, это одно и то же лицо. Одновременно она узнала, что тот, кого она считала своим благодетелем, стал жертвой несчастного случая, что он ранен и быть может, смертельно. Ее горе было жгучим и очень искренним. Она мгновенно поняла, что Пардальян хочет ее видеть, и позабыла, что сама она находится в опасности. Она была готова на все и живо воскликнула:
— Он хочет меня видеть, не так ли?
— Да, добрая госпожа, если вы соблаговолите последовать за матушкой Мари-Анж. Это мое имя, и я к вашим услугам.
— Да-да, мы выходим немедленно!
И она, не теряя ни секунды, взяла из шкафа с одеждой, которую герцогиня подарила ей, коричневую накидку и торопливо набросила ее на плечи, не заметив радостных искорок, блеснувших в глазах матушки Мари-Анж.
— Идемте скорее, — сказала она.
— Секундочку, добрая госпожа. Дворянин советовал хранить полную тайну. Это касается бумаг. Вы же знаете, есть много мерзавцев, что любят совать повсюду свои гадкие носы.
Надо думать, этот совет полностью отвечал представлениям Бертиль, поскольку показался ей совершенно естественным, и она кивком выразила свое согласие. Однако же она не захотела тайком покидать гостеприимный дом и велела позвать мажордома. Тот, увидев, что она собирается выйти, уже набросив на плечи накидку, взволнованно воскликнул:
— Мадемуазель собирается уйти? Но разве мадемуазель не знает, что ей угрожает опасность? Монсеньор настоятельно просил напоминать ей об этом.
— Мой друг, — сказала Бертиль с теплотой, — мне необходимо выйти в город, и я не могу колебаться только
Все это было произнесено хотя и мягко, но весьма решительно. Мажордом — хорошо вымуштрованный слуга — не осмелился далее настаивать и поклонился. Его удивление было так велико, а уход девушки столь стремителен, что он не сообразил дать ей провожатых. Когда же он об этом подумал, то девушка была уже далеко, а поиски в окрестностях улицы Фур ни к чему не привели.
Тем временем старая Мари-Анж, казавшаяся слишком уж бодрой, несмотря на свои возраст и полноту, увлекла Бертиль на улицу Монмартр, заполненную толпой, в которой они и затерялись.
Опустив на лицо капюшон, девушка спросила:
— Матушка, куда вы меня ведете?
— В деревню Монмартр, моя прекрасная госпожа.
У Бертиль не возникло никаких сомнений. Это было далеко, но она бы не отказалась и от более далекого путешествия. Неподалеку от Бычьего дворца они столкнулись с монахом Парфе Гуларом, по обыкновению пьяным. Со свойственной ему наглостью он уставился на женщину, которая, казалось, старалась укрыться от взоров любопытных прохожих.
Матушка Мари-Анж, судя по всему, отличалась строгими принципами. Грозно замахнувшись клюкой, она обрушила поток ругательств и упреков на бесстыдного монаха, позорившего свой сан. Толстяк прошел мимо, громко хохоча и отпуская сальные шуточки…
Возле Монмартрских ворот, совсем рядом с церковью святой Марии Египетской, у которой Мари-Анж не забыла осенить себя крестным знамением, из-за резкого движения капюшон внезапно упал с головы девушки. Одну секунду ее прекрасное лицо было открыто.
Бледный рыжеволосый мужчина с туманным взором мечтателя в это самое мгновение выходил из церкви. Он словно окаменел на паперти, устремив страстный взгляд на прекрасное видение. Выражение исступленной радости осветило его изможденное лицо, отмеченное, казалось, роковой адской печатью.
Две женщины миновали городские ворота и углубились в улочки предместья. Мужчина пошел следом за ними, не сводя глаз с изящной девичьей фигурки.
Вскоре все трое перешли маленький мост через сточную канаву. Эта сточная канава, поросшая ивами, была проложена под открытым небом за стенами Парижа и тянулась от ворот Тампль до самой реки [31] . Перейдя мостик, они взяли влево, обогнули Гранж-Бательер с развалинами церкви, разрушенной во времена Лиги, и подошли к перекрестку, где возвышался огромный каменный крест. Рядом с этим крестом начиналась довольно крутая дорога, которая шла вдоль стены Монмартрского аббатства, пересекала некое подобие площади с эшафотом посередине, проходила перед часовней Святого Петра и спускалась с другой стороны горы.
31
В черте города под открытым небом был водосток, который тянулся от площади Руайяль вдоль стены Тампль до улицы Сен-Дени, заканчиваясь в месте, позднее получившем название Понсо. Другой же был проложен вдоль долины Мизер, где сегодня находится набережная Межисри.