Сын шевалье
Шрифт:
Саэтта решительно бросился вперед, искренне желая убить противника, как и предупреждал. Раз за разом он наносил свои лучшие удары, но все они парировались с мастерством, которым не мог про себя не восхищаться Саэтта — большой знаток фехтовального искусства.
И не только знаток, но и мастер, уверенный в своем мастерстве. К чему беспокоиться, зачем торопиться? Саэтте даже нравилась такая игра; чувство, что напротив находится достойный противник, доставляло ему удовольствие, щекотало самолюбие… Флорентиец старался изо всех сил, нанося самые секретные, самые изощренные удары, однако все парировалось с той же легкостью.
— Поздравляю,
— Я недурно фехтую, — скромно ответил Пардальян.
— Но вы почему-то не атакуете, как я заметил.
— Видите ли, мой козырь — защита. В атаке я не так силен, тем более против такого мастера, как вы, — с самым непроницаемым видом сказал шевалье.
Ту особенную пардальяновскую иронию, что сквозила за этими словами, мог заметить лишь самый внимательный слух — и Саэтта ее не заметил. Но он понял: перед ним гораздо более грозная шпага, чем казалось вначале.
Тогда флорентийцу вдруг стало не по себе. Не то чтобы он боялся быть ранен или убит — он был храбр, да и жить ему не так уж и хотелось после того, как погиб Жеан и разрушился план страшной мести… Нет, вот что его беспокоило:
— Муки Христовы! Я-то думал, кроме Пардальяна, никто в свете не может устоять против меня! Так кто же это такой? И он примерно одних лет с тем… нет, не может быть! Пардальян всегда атакует — а этот все защищается, хотя, право же, превосходно! Кто бы он ни был, пора с ним кончать.
Подумав так, Саэтта принялся серией изумительно ловких финтов готовить свой знаменитый удар-молнию. Он его еще усовершенствовал и теперь считал неотразимым. Мало того — ни одной живой душе этот удар заведомо не мог быть известен: ведь в новом виде флорентиец еще никому его не показывал.
Он сделал глубокий выпад и громогласно вскричал по-итальянски:
— Ессо la saetta! [33]
— La paro! [34] — с обескураживающим спокойствием ответил Пардальян также по-итальянски.
33
Ессо la saetta! (итал.) — Вот моя молния!
34
La paro! (итал.) — Отбил!
Саэтта отпрянул далеко назад. Он был. перепуган, потрясен, ошеломлен! В уме его все помутилось.
— Cosa e? Cosa e? [35] — мучительно соображал он.
Но долго думать ему не дали. Пардальян устремился вперед и в свою очередь обрушил на флорентийца град молниеносных ударов. Чтобы отбить их, Саэтта должен был призвать на помощь всю свою науку. Он видел теперь, что жизнь его висит на волоске; -но не пугался. Несравненный виртуоз клинка, он трепетал от восторга под этими вихревыми атаками. Он забыл о Пардальяне, забыл, что незнакомец знал его тайны и должен быть непременно убит, — он забыл все. Перед ним находился необыкновенный фехтовальщик, и за честь хотя бы ранить его Саэтта отдал бы не задумываясь пинту собственной крови.
35
Cosa e? Cosa e? (итал.) — Что
Пардальян, как и флорентиец минуту назад, вел серии ложных атак, готовя решительный удар. Но Саэтта не достиг цели, а Пардальян словно играючи добился своего.
Шпага Саэтты, выбитая с неудержимой мощью, взмыла в воздух, описала внушительный полукруг и упала у Пардальяна за спиной. Саэтта вновь отскочил назад. Истина открылась ему во всем своем ослепительном свете.
— Вы — Пардальян! — прохрипел он.
— Пардальян, — сказал шевалье.
Саэтта наклонился вперед; глаза его чуть не выскакивали из орбит; он не отрываясь глядел на противника. Бешенство, слепое бешенство вновь овладело им. Неужели судьбе еще не довольно, что сорвалась его месть? Неужели мало досталось ему несчастий, что четверть часа спустя после гибели Жеана он встречается лицом к лицу с отцом своей несостоявшейся жертвы? И тот обезоруживает его, Саэтту, который считал себя непревзойденным мастером фехтования! Какое невыносимое унижение!
«Бог меня проклял! Проклял!» — думал он в гневе.
В другое время эта мысль устрашила бы его, но теперь лишь разбередила рану пуще прежнего. Им овладело дикое желание — покончить с бесславным и бесцельным существованием. Что в нем? Отныне оно будет плачевно, будет отравлено тоской и отчаянием…
Саэтта решительно вскинул голову, скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел Пардальяну прямо в лицо:
— Что ж! Убейте меня!
Шевалье, спокойно вложив шпагу в ножны, пожал плечами:
— Я убил бы вас, если бы хотел, пока вы могли защищаться. У меня к вам другое дело — нам надобно поговорить.
Саэтта визгливо захохотал:
— Правда, правда! Я и забыл! Вы хотите знать, что с вашим сыном? А у меня как раз о нем самые свежие новости! Теперь я могу все сказать.
Пардальян изумился. Он давно раскусил старого фехтмейстера, он знал, что запугать его невозможно, и размышлял не без тревоги, как же заставить его говорить — и вот Саэтта сам, без всяких расспросов, готов все рассказать! Немного труда стоило Пардальяну понять: флорентиец во власти какого-то безумного порыва. Стоит самому Пардальяну проронить случайно лишнее слово — и он ничего не узнает. Сообразив это, он молча и невозмутимо приготовился слушать.
Саэтта же бешено кричал, словно желая вывести из себя Пардальяна, заставить его нанести вожделенный смертельный удар:
— Что с вашим сыном, спрашиваете вы?! Это я подобрал его восемнадцать лет назад — подобрал и воспитал! Я сделал из него разбойника — да какого! Его называют Жеаном Храбрым! Но я хотел, чтобы он погиб на эшафоте, от рук палача, как погибла по милости его матери моя дочь Паолина. Вы поняли? А теперь, если вы хотите видеть своего сына — ступайте к Монмартрскому эшафоту, поройтесь в дымящихся кучах мяса, поищите среди обугленных скелетов — может быть, найдете там своего…
Он не договорил. Стальная рука Пардальяна схватила Саэтту за горло; страшный голос потряс флорентийца — он задрожал с головы до пят:
— Что ты сделал, мерзавец? Отвечай! Где, ты сказал, мой сын?
Саэтта сделал последнее усилие и усмехнулся:
— Сын ваш погребен под руинами Монмартрского эшафота!
Пардальян вдруг одной рукой поднял его в воздух и раскрутил. Саэтта понял — последний час его пробил.
«Оно и лучше — сразу со всем покончить! Что толку жить дальше?» — подумал он и закрыл глаза.