Сын шевалье
Шрифт:
А затем к небу поднялся целый пламенный столб! Ввысь полетели камни, бревна, человеческие тела — и вот на землю посыпался чудовищный град: каменные обломки, окровавленные куски плоти, лоскуты мундиров…
Послышались крики боли… вопли ужаса…
С того момента, как за Жеаном закрылся люк, прошло не более тридцати секунд.
На площадке и под сводом эшафота находились капитан, несколько солдат, не послушавшие его приказа, и семнадцать бандитов Кончини. Из всех них чудом остались в живых человека четыре, и те от ужаса чуть
А то, что еще уцелело от монмартрского эшафота, пожирал огонь. Несколько минут спустя на площади торчали только четыре обгорелые черные стены, готовые в любой миг обрушиться, подобные чудовищной, безобразной печке, в которой продолжали поджариваться человеческие останки… И густой, черный, едкий дым, вонявший паленым мясом, медленно поднимался причудливыми клубами из этой печки к лучезарным небесам.
Глава 48
САЭТТА ПЛАЧЕТ О НЕУДАВШЕЙСЯ МЕСТИ
Саэтта оставался на холме — посмотреть, чем кончится дело. Старого бретера одолевали мрачные предчувствия: что он прежде ни затевал против сына Пардальяна — все срывалось. От суеверия итальянец уже начал подозревать, не некая ли сила защищает юношу, не проклят ли небом он сам и его мщение?
Теперь, сидя за забором, Саэтта наблюдал, как Жеан героически обороняется, и бесился от ярости:
— Адская сила! Опять уйдет! Я знал, что он силен, но чтобы настолько!
Когда юноша скрылся под эшафотом, Саэтта чуть не заплясал от восторга:
— Ну нет, теперь не уйдет!
Но тут же снова огорчился:
— Однако они не возьмут его живым, они убьют его! О небо! Так ты против меня? Я же двадцать лет ждал этого часа — и вот… Пропади я пропадом!
Наконец прогрохотал взрыв, старый эшафот взлетел на воздух… Саэтта оцепенел. Две горячих слезы — слезы бешенства — скатились по его щекам: он плакал о неудавшейся мести…
Итальянец вышел из-за укрытия. Крестьяне из деревни, во время схватки благоразумно сидевшие по домам, после взрыва сбежались на площадь: солдаты отнесли раненых в ближайшие дома, и жители поняли, что все кончилось, — можно высунуться, не рискуя попасть под шальную пулю…
Саэтта смешался с толпой и пробрался как можно ближе к месту действия. От эшафота остались лишь обгорелые стены и груда развалин. Жеан Храбрый с товарищами погиб в неравном бою. Вероятно, их иссеченные, разорванные на части, превратившиеся в месиво тела валялись теперь в какой-нибудь из бесчисленных кровавых груд. Солдаты были заняты благочестивым делом: они старались сгрести эти груды к краю площади…
Саэтте пришлось смириться, и он попытался утешиться:
— Я хотел, чтоб он сложил голову на эшафоте — а он погиб
Начинало темнеть. Итальянец решил вернуться в город и поспешным, неровным шагом двинулся в путь. Как ни старался он найти утешение, удар оказался слишком чувствителен — вытерпеть такое невозможно! Саэтта спускался с крутого холма и ворчал про себя:
— Ну, попадись мне теперь кто-нибудь! Кажется, зарезал бы первого встречного! Как хочется драться… Прямо невтерпеж! Только это мне и поможет снять камень с души.
К несчастью или к счастью, встречались ему только солдаты да крестьяне, искавшие оторванные руки и ноги, — на Саэтту никто даже не поглядел. Повода для ссоры не находилось; ярость душила итальянца по-прежнему.
Саэтта подошел к кресту у подножия холма и повернул направо к замку Поршерон. Когда он проходил мимо дома Перетты-милашки, калитка открылась.
Пардальян явился на пороге, убедился, что калитка имеет надежные замки и засовы, и по привычке огляделся — старый бродяга никогда не забывал осмотреть дорогу… Он заметил Саэтту — тот быстро шел прочь.
«Черт возьми! — подумал Пардальян. — Я как раз хотел потолковать с этим мерзавцем! Время очень удобное. «
В несколько прыжков он догнал Саэтту и насмешливо крикнул:
— Эй, синьор Гвидо Лупини! Куда вы так бежите?
Вот уж чего никак не ожидал Саэтта — ни с того ни с сего услышать здесь это имя! Он разом оглянулся — взор горит, усы торчком — и взревел:
— Это вы мне?
— А кому же? Здесь больше никого нет!
— И как вы меня назвали? — угрожающе переспросил Саэтта.
Он вглядывался в незнакомца, изо всех сил стараясь припомнить, где же и когда они виделись.
— Я назвал вас Гвидо Лупини, — невозмутимо, как всегда, ответил Пардальян,
Он слегка улыбнулся и продолжал как ни в чем не бывало:
— Разве это не ваше имя? Во всяком случае, вы носили его, участвуя в кое-каких… ну, скажем, не самых приглядных делах.
Саэтта шумно выдохнул воздух — отчаяние и раздражение разом свалились с него. Он хотел драки? Так какая еще нужна причина?! Теперь он сбросит тяжесть с души, а заодно избавится от незнакомца, который его, Саэтту, что-то слишком хорошо знает.
Спокойствие вернулось к флорентийцу. Он огляделся, убедился, что дорога безлюдна, и с грозной усмешкой сказал:
— Я вас не знаю, сударь, но вам, кажется, известны обо мне такие вещи, какие никому знать не положено. Так что прошу вас немедля достать шпагу и — помолиться, потому что я вас сейчас убью.
В тот же миг Саэтта выхватил шпагу и стал в позицию — спокойный и вежливый, словно на паркете фехтовального зала.
— Ай, как же мне быть? — простонал Пардальян. — Кто бы мог подумать, синьор Гвидо Лупини: я погнался за вами, а нагнал саму смерть!
Он тоже встал в позицию — столь же уверенно и элегантно, как экс-учитель фехтования.