Сын счастья
Шрифт:
Однажды утром Вениамин не вышел к завтраку. Но кандидат Ангелл, учитель Вениамина и Ханны, сидел за столом.
— По-моему, он просто перепутал день с ночью. Бодрствование по ночам не может быть полезно для занятий, — заметил кандидат.
Дина метнула на него недобрый взгляд:
— У Вениамина бывают кошмары. Мы боремся с ними, играя в шахматы. — Она обеими руками протянула Андерсу хлебницу, хотя он не просил ее об этом. Ее рука скользнула по его запястью.
Андерс не совсем понимал, как ему лучше держаться с Диной. Он уже давно замечал,
— Ночью было так холодно, что бочка под стрехой промерзла до дна, — небрежно сказал он и передал хлебницу кандидату.
— Дело идет к зиме, — тут же отозвался кандидат, обрадовавшись, что его замечание не вызвало более серьезных последствий.
Перед Рождеством Ханна едва не утратила навеки расположения Вениамина. Несомненно, из-за русского и Дины. Вениамин уже давно незаметно наблюдал за Ханной. Это давало ему пищу для размышлений. Например, как выглядела бы Ханна, если б она умерла. Или оказалась без головы. Он потихоньку разглядывал Ханну в увеличительное стекло матушки Карен, точно какое-нибудь насекомое. Представить себе Ханну в виде дохлой мухи на подоконнике он не мог. Но в то же время кто знает. Русский тоже был не такой… Его тоже невозможно было представить себе мертвым.
Или тогда ему это просто не приходило в голову? Ведь он был маленький. И мысли у него были обычные.
Однажды они сидели за обеденным столом в столовой. Вениамин наблюдал, как Ханна вырезает из бумаги рождественские ясли. На верхней губе у нее был легкий пушок. Она напоминала кошку. Этот пушок можно было разглядывать в увеличительное стекло, не отвлекая Ханну от работы.
В столовую вошла Дина. Зрачки у Ханны сузились, будто закрылись, и лицо стало мрачным.
Вениамину это не понравилось. Он сразу вспомнил, что ноги у Ханны слишком маленькие и круглые колени немного повернуты внутрь. Так он мысленно наказывал ее, не прикасаясь к ней.
А вот с глазами Ханны дело обстояло труднее. Они были карие, как кофейные зерна, которые свободно плавали в чашке, наполненной молоком. Когда Ханна моргала, они скрывались в лесу черных ресниц. Никто не умел моргать так долго и выразительно, как Ханна.
— Ты не любишь Дину? — через стол спросил Вениамин, когда Дина ушла.
— С чего ты взял? — Ханна заморгала.
— Я вижу, — твердо сказал он и снова начал рассматривать ее сквозь увеличительное стекло.
Из-под ресниц показались кофейные зерна. Они мерцали, глядя на Вениамина. Потом Ханна снова моргнула.
— Если тебе нравится говорить обо всем, что ты видишь, пожалуйста, говори. — Она не переставала моргать.
Ярость, вызванная ее словами, была способна перевернуть камни. Но на этот раз Вениамин не спешил.
— Ты не любишь Дину, потому что я снова переехал в ее дом, — решительно изрек он.
Ханна надула губки, вырезала крылья для ангела, и только потом выяснилось, что она все-таки слышала его
— Переехал? Но все равно ты постоянно торчишь у нас.
— Ты считаешь, что я провожу у вас слишком много времени?
— Нет, но я не понимаю, какое отношение к этому имеет Дина.
— Она моя мать! У кого еще мать умеет скакать верхом и ездила в Берген?
Ханна скорчила гримаску, передразнив его, завязала потуже передник и продолжала заниматься своим делом.
— Вот вырасту и уеду из Рейнснеса! Так и знай! — заявил он.
Вырезая нимб для младенца Христа, Ханна проговорила со вздохом:
— Ты стал таким противным в последнее время! От удивления он раскрыл рот:
— Почему?
— От тебя только и слышишь что Дина да Дина! Дина сказала, Дина считает, Дина сделала… Твоя Дина вовсе не женщина! Она сатана!
— Кто это сказал? — шепотом спросил он.
— Мужики в лавке.
— Ты лжешь! — Он всхлипнул, бросил на стол увеличительное стекло и выбежал из столовой.
В ожидании Вениамина Ханна вырезала руки и ноги младенца. Вениамин не возвращался, и она пошла искать его, даже не накинув платка. Она нашла его на сеновале. Он раскидывал сено, словно собирался один накормить всех коров.
— Оставь сено в покое, — примирительно сказала Ханна.
Тогда он налетел на нее. Толкнул на пыльный пол и вцепился ей в волосы так, что она заплакала.
— Поделом тебе! Сама сатана! — крикнул он и опустился на колени рядом с ней.
Она ударила его по щеке. Обороняясь, он крепко схватил ее за руки и уперся головой ей в живот. По ее дыханию он слышал, что она уже сдалась. Он бы с удовольствием вывалял ее в сене, чтобы она перестала плакать, но ее слезы мешали ему.
Кончилось тем, что он нежно обнял ее. И снова Вениамин разглядывал и гладил Ханну, нюхал и играл с ней в тайные игры, о которых знали только они. Когда эти игры открылись, им не разрешили больше спать вместе в одной кровати и даже в одной комнате.
В самый разгар игры Вениамин заметил, что все изменилось. Ведь он видел в вереске Дину и русского.
После этого старая игра стала недоброй и постыдной. И вместе с тем ему не хватало решимости сделать с Ханной то, что хотелось. А тот, у кого не хватает решимости, трус.
Вскоре они услыхали, что их зовет Стине. Ханна молча оправила платье и убежала. Но он понял, что они опять друзья. Иначе и быть не могло. Вениамин чувствовал, что избежал большой опасности, и стал спокойно чистить лошадь.
То был день необычных встреч. Дина пришла в конюшню за своей лошадью, и, когда Фома через некоторое время тоже зашел туда, он услыхал звонкий голос Вениамина, заглушаемый шуршанием скребницы и дыханием лошади.
— Хоть русский и умер, тебе не надо искать себе нового мужа.
Дининого голоса Фома почти не слышал. Лошадь била копытом. Звуки долетали будто с другого конца света. Он подошел поближе и остановился, словно его пригвоздили к полу конюшни. Плечи у Фомы вдруг налились свинцом.