Сын Портоса
Шрифт:
Мадемуазель дю Трамбле шла рядом с маркизой де Монтеспан, по другую сторону которой шагала вдова Скаррон. Фаворитка носила шелковое одеяние небесно-голубого оттенка, на гувернантке было платье цвета опавшей листвы, в то время как Аврора, следуя внушению вдовы Скаррон, желавшей своим унылым нарядом подчеркнуть блеск и яркость туалета девушки, была облачена в шелк, переливающийся розовым и перламутровым оттенками и украшенный венецианскими кружевами и светло-зелеными бантами. Впрочем, в отличие от большинства придворных дам, Аврора приковывала к себе взгляды не столько изысканностью наряда, сколько удивительным очарованием,
Когда три дамы остановились, толпа вновь пришла в движение. Все рты открылись одновременно, и от ворот, выходящих в лес, до террасы с балюстрадой пронесся шепот:
— Дамы и господа, король!
Людовик спускался с дворцовой лестницы. На его лице застыло выражение, которое появлялось, когда он, по словам мемуариста Сен-Симона, [46] «собирался заниматься делами». Король был облачен в черный бархатный камзол с золотыми пуговицами, голубая лента пересекала алый атласный жилет, расшитый цветами. Шляпу украшал белый плюмаж. Драгоценные камни присутствовали только на пряжках туфель и набалдашнике трости, на которую он опирался скорее ради эффекта, чем для поддержки.
46
Сен-Симон Луи де Рувруа, герцог де (1675–1755) — французский политический деятель и писатель, автор мемуаров о царствовании Людовика XIV и эпохе регентства.
Когда придворные столпились вокруг короля, на его лице усилилось озабоченное выражение, и он подал знак окружающим, что хочет остаться наедине с маркизой де Монтеспан. Видя приближающегося короля, обе ее компаньонки вознамерились удалиться, но маркиза удержала их, заговорив с обычной фамильярностью, которую позволял ей царственный возлюбленный, несмотря на то, что сам он был весьма строг в отношении этикета.
— Государь, здесь маркиза де Сюгжер, которая хотела бы поблагодарить ваше величество за оказанную ей новую милость.
Вдова Скаррон присела в глубоком реверансе.
— Надеюсь, ваше величество позволит самой преданной из ваших слуг, — заговорила она, — выразить безграничную признательность за бесчисленные дары, которыми ее осыпает самый щедрый и великий из всех монархов.
Франсуаза произнесла эту заранее подготовленную речь дрожащим от волнения голосом, но тщеславный Людовик упивался хвалебными эпитетами — за семьдесят лет своего царствования ему ничуть не наскучило быть обожаемым и превозносимым до небес.
— Маркиза, — ответил король, — я чувствовал себя обязанным вознаградить ту заботу, которую вы проявляете по отношению к моим детям, вполне осознавая, что вы являетесь их подлинной матерью.
Это был открытый выпад в адрес госпожи де Монтеспан, но та лишь улыбнулась, помахивая веером. Монарх обернулся к фаворитке, не обращая ни малейшего внимания на мадемуазель дю Трамбле, и резко заговорил с ней:
— Теперь, что касается нас с вами, сударыня.
Сохраняя
— Сударыня, — начал он, набравшись смелости, — к сожалению, я должен сообщить вам принятое мною решение, которое, несомненно, взволнует вас так же, как волнует меня. Необходимо, чтобы мы проявляли крайнюю осторожность в наших отношениях: королева настолько больна, что я должен избавлять ее от всего, что могло бы ее обеспокоить или затруднить выздоровление.
— Ну, разумеется! — вздохнула маркиза с полнейшим равнодушием. Король явно был смущен — он не смотрел на нее, а притворялся, что поглощен белым камешком, который подталкивал тростью. Госпожа де Монтеспан устремила на Людовика взгляд, полный непоколебимого спокойствия, чрезвычайно его раздражавшего.
— Вижу, — сказала она, обмахиваясь веером, — ваше величество выслушали сообщения лекарей королевы, а они, конечно, должны что-нибудь говорить, дабы заработать свое жалование.
— Нет, сударыня. Я руководствуюсь только собственным инстинктом, которому должен повиноваться.
Но фаворитка продолжала, словно не слыша его:
— Раз вы приняли решение, мне остается лишь склониться перед вашим разумом. Проповедники Боссюэ и Бурдалу обладают красноречием, способным обратить в истинную веру даже сквозь каменные стены. Я была обращена, и теперь религия и долг велят мне разорвать отношения, лежащие тяжким бременем на моей совести и морали.
— Что?! — вздрогнув, воскликнул монарх. — Вы предлагаете…
— Чтобы мы расстались? Да, государь. Я беру инициативу на себя. Буду только счастлива избавить вас от унижения приказать мне удалиться.
Но маркиза не переставала улыбаться, и король не мог ее понять. Не без насилия над собой он принял решение объявить о разрыве своей невенчанной королеве. Людовик ожидал дикой вспышки гнева, которыми славилась маркиза и которые ему не раз приходилось испытывать на себе. Но непостижимая Атенаис говорила без всякой злобы. Эта покорность раздражала короля, оскорбляя его мужское достоинство.
— Следовательно, все решено, — продолжала маркиза. — Я оставлю двор завтра. Думаю, чем скорее это произойдет, тем лучше, ибо добрые намерения должны воплощаться без промедлений.
— Значит, вы покидаете мой двор без сожаления?
— Да, безусловно.
Людовик закусил губу, не желая признать, что без него могут обойтись.
— У меня нет причин беспокоиться о моих детях, так как я только что услышала от вашего величества, что о них отлично позаботится их вторая мать. Кроме того, мне, возможно, будет позволено видеть их в своем убежище в Кланьи, где я намерена ожидать дальнейших приказов короля.
— В таком отдаленном месте?
— Пустыня — подходящее место для той, кто ищет спасения, поэтому умоляю ваше величество не препятствовать моим благочестивым намерениям. Будучи великой грешницей, подобно Марии Магдалине, я хочу искупить свои грехи, которые в какой-то мере являются и вашими, так что в молитвах я буду упоминать и моего Луи, и тот скандал, в который мы оба ввергли себя перед всем миром, ставшим ныне для меня слишком роскошным местопребыванием. Я буду молить небеса простить меня и того, кого сама буду стараться простить, стремясь раскаяться и посвятить себя делам милосердия.