Сын Карая
Шрифт:
Можно было только удивляться, с какой деловитой бодростью он вылизал полную миску овсянки, а после того, чуть покрутившись, улегся на подстилку.
Дома Андрей сказал Еве:
– Тоскует. Ест плохо. Видит меня, но смотрит как бы мимо. Надо так полагать, что ему кого-то не хватает. Я платок вытащил, который ты мне утром дала, так он обрадовался, хвостом застучал – унюхал твой запах. Не езди к нему, пожалуйста, хоть несколько дней, не порть мне собаку. Пусть отвыкает.
Ева, очень довольная, что внушила псу такое глубокое чувство, пообещала:
– Хорошо, если это нужно. Мне без него
На другой день Андрей приехал утром, чтобы погулять с Дикарем. Врач советовал заставлять пса больше двигаться, чтобы он не зажирел, не потерял формы.
Розе было дано указание:
– Ты оставляй дверцу открытой. Я в ближайшие два-три дня приезжать не смогу, так пусть он когда хочет, тогда и выбегает поразмяться…
Обычно собак уводили на выгул с территории питомника – в сторону рощицы или на горку, поросшую кустарником. Они привыкли выбегать за ворота. Через десять – пятнадцать минут псы возвращались в вольер, иной раз даже не дожидаясь приказа хозяина.
В рощице собака бегала вольно, проводник только издали присматривал за ней.
Андрей надел поводок и вывел пса за ворота. Можно было пройтись по шоссе, можно направиться к зоопарку.
Ему захотелось купить у старика семечек. Но на привычном месте у плетеной корзинки вместо знакомого деда стоял какой-то чужой мальчик.
– А тут старик был, – сказал Андрей. – Что это с ним? Заболел?
– Не знаю. – Мальчик судорожно повел плечом. – Я не знаю. Какой старик?
– Да это же его корзинка!
– Какая еще корзинка…
Мальчик наклонился и схватил плетеную ручку, будто испугался, что сейчас у него корзину отнимут.
– Ну что ты притворяешься? Это дед, что ли, тебя сюда поставил?
– Да. Это он. – Мальчик глотнул воздуха и несколько раз торопливо кивнул.
– А сам, значит, заболел?
– Заболел…
– Что же у него?
– Не знаю… Воспаление в легких…
– Скажи пожалуйста! Конечно, в его возрасте – чуть продрог, и всё. А что врачи говорят?
– Он больше продавать не будет. Я буду.
Мальчик сделал неопределенный жест. Глаза у него забегали. Он опустил длинные ресницы.
– Постой, как же это так? Ты что, не учишься?
– Вечером…
– Во второй смене?
– Нет, я утром… Я ошибся… В первой смене…
– Где твоя школа?
Мальчик опустил голову.
– Что же это получается? Ну, деду твоему, по его глубокой старости, делалось снисхождение, смотрели на его торговлю сквозь пальцы, а уж тебе-то, молодому пареньку, разве к лицу заниматься такими делами? Ты где живешь, с кем?
Ответа он ждал долго.
– Как тебя звать?
– Пока дед поправится… – услышал он наконец. – Два-три дня только… Пожалуйста, разрешите!
Андрей покачал головой.
– Надо будет с твоим дедом серьезно поговорить.
Мальчик быстро зачерпнул семечки граненым краем, дополнил стакан из кулака и пугливо посмотрел на собаку. Дикарь, вскинув кверху морду, тоже внимательно рассматривал подростка и шевелил своим черным пупырчатым носом – принюхивался.
– Рядом, Дикарь!
Мальчик бросил деньги в карман и, нервно передернув плечами, стал смотреть в ту сторону, куда ушли хозяин и собака.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
МАЛЬЧИК
БУМАЖНИК
Мальчика, с которым Андрей разговаривал у ворот питомника, звали Володей. А попросту – Вовкой.
Но это было пять дней назад. Сейчас никого не интересовало его имя. У него была только кличка – «Скелет».
Если бы ему сказали, что не пройдет и недели, и он попадет в Армению, в страну, где большинство жителей разговаривает на непонятном ему языке, и будет продавать семечки мужчинам, женщинам и детям, идущим в зоопарк, он в это не поверил бы. Ни в коем случае! Продавать семечки? Он сказал бы, что такие превращения бывают только в злых сказках. Разве может жизнь человека так страшно перемениться за каких-нибудь сто часов?
А пять дней назад он жил прекрасно. У него была даже своя маленькая комната в одноэтажном домике. И прямо перед окном стояла зубчатая заснеженная горная вершина. Вообще-то до горы надо было идти километров двадцать, но в ясный день, когда она четко вырисовывалась на небе – белое на голубом, – казалось, что ее можно тронуть рукой. А если выскочить из дома, то через восемь прыжков, считая от крыльца, – это уже было точно измерено – начинался обрыв и внизу бурно неслась, разбрызгивая пену, горная речка. Рано утром там ловилась форель, наживку для крючка – особых червячков – надо было доставать из-под мокрых камней.
Ну, а если, спрыгнув с крыльца, пойти в другую сторону, то попадешь на покрытый лесами крутой склон. Где-то близко тут жил бурый медведь. На вершинах, если долго смотреть в бинокль, можно было увидеть дикого тура, скачущего через пропасти.
Это был поселок большого заповедника. Здесь рычали, низвергаясь с высот, бешеные водопады, а сосны поднимались от земли на полсотню метров. Воздух был чистый, прозрачный. И летом всегда бывало прохладно, а зимой тепло.
Хорошо тут было жить!
Раньше, когда он был совсем маленький, то жил в Сибири. Там, наверно, тоже хорошо. Но Сибирь он почти не помнит. В Сибири умерла его мама – от воспаления легких. И отца у него не было. После смерти мамы Володя остался совсем один. Тогда приехала тетя Варя, мамина сестра, и увезла его с собой в заповедник.
Она всегда тут жила – в этом самом одноэтажном домике из трех комнат. Ее муж, дядя Саша, работал заместителем директора туристской базы.
Это было очень интересное учреждение – турбаза. За лето здесь отдыхало пять, а то и десять тысяч туристов. Но какой это был отдых? По утрам у них спрашивали: «Как настроение?» Они кричали: «Бодрое!» – «Как самочувствие?» – «Прекрасное!» После этого все – девушки в штанах и горных башмаках и ребята с огромными рюкзаками – уходили в поход: в леса, на горы и на дальние озера. И потом хвастались друг перед другом, кто больше устал, но меньше хныкал. И опять кричали, хотя ноги еле их несли: «Настроение бодрое, самочувствие отличное!» А потом они уходили через перевал в последний поход и уже по-настоящему отдыхали несколько дней на море.