СЫН ИМПЕРИИ
Шрифт:
– А Августа трусы порвала! – осведомил Александр, испытав ожог мстительного наслаждения.
– О чем ты, сынуля? – Тыльной стороной ладони мама сняла со лба прилипшую прядь.
Он повторил, и выражение на мамином лице обезобразилось гневом. Она упруго разогнулась и закричала:
– Как, опять?!
Он попятился, захлопнул себе рот. Но было поздно. Слово вылетело.
Страшной ведьмой – волосы во все стороны – мама влетела в комнату. В правом углу была печь – толстая, как под Музеем Атеизма (Казанский собор) колонна. До потолка. Обитая листами гофрированной жести. В угол между боком
– Руки изо рта! – крикнула мама.
Спрятав руку за спину, Августа буркнула:
– Врет он все.
– Ах, врет?! – Рывком мама вытащила Августу из-за печи, рывком задрала ей подол и своими глазами увидела, что Александр показал правду, только правду и, кроме правды, ничего. Мама присела на корточки и, царапаясь, как кошка, спустила с Августы трусы.
При этом Августа, прикусив ноготь, смотрела в окно.
– А ну, ногу подними! Да пошевеливайся!…
Августа оторвала ногу от пола.
– И эту тоже! Приподняла и эту.
Мама вскочила и растянула под глазами дыры на трусах Августы. Крикнула:
– Ну, погоди у меня, дрянь!…
И хлопнула дверью, оставив их наедине.
Августа только и спросила, не обернувшись:
– Рад, да? Стукач малолетний!
Окно выходило в колодец тесный. На фоне облезлых до кирпичей стен спиралью свивалась метель. Справа в этом колодце стены не было, и в эту щель видно было, что там, снаружи, еще светло.
Под зеленым светом настольной лампы Августа зубрит урок на завтра. Из учебника «Логика». И на этот раз – внятно.
– Перестань, надоело! – говорит Александр.
– Ты же ведь клянчил? Так на, обожрись, йя-абеда!… «Меня пленила, говорил И. В. Сталин, та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет в плен, как говорится, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: «Логика в речах Ленина – это какие-то всесильные щупальца, которые охватывают тебя со всех сторон клещами, из объятий которых нет мочи вырваться. Либо сдавайся – либо решайся на полный провал». Необычайная сила убеждения, логичность и ясность речей В. И. Ленина и И. В. Сталина являются выражением того глубокого смысла, богатство содержания которого заложено в этих речах». Хватит или еще?
– Хватит.
– То-то же. И больше ко мне не лезь. Еще назубришься, когда в школу пойдешь.
– Щупальца, – спрашивает Александр, – это у восьминогов руки?
– У осьминогов. Да!
– В Фонтанке осьминоги водятся?
– Нет.
– А в Неве?
– Нет.
– А в Финском заливе?
– Нет.
– А в Балтийском море?
– Осьминоги водятся только в теплых морях, которые далеко.
– А вдруг, – пугается он, – какой-нибудь один по трубам канализации у нас в уборной всплывет?
– А тебе-то что? Ты же на горшок ходишь.
– Хорошо бы, он под Матюшиной всплыл. Охватил бы ее – и обратно, – говорит он. – По трубам…
– Хорошо бы! – Августа смеется в кулак, потом спохватывается: – А теперь отстань со своими фантазиями, а? Меня бить еще будут, а я уроки не выучила. Спи!
– А
– Так фантазируй про себя!…
Чтобы избить Августу, маме приходится дожидаться ночи, когда с кухни все разойдутся и запрутся у себя в комнатах. Тогда мама приоткрывает дверь:
– А ну пошли!
Августа встает из-за стола и выходит. Она закрывает за собой дверь комнаты, а мама закрывает дверь из кухни в коридор. Но удары – мотком бельевых веревок – все равно просачиваются. По русской пословице сор из избы выносить нельзя, поэтому сначала они обе – мама и Августа – молчат, но удары все сильней слышны, и Августа начинает взвизгивать. В животе Александра оживает как бы крыса – как в китайской изощренной пытке, о которой рассказал ему дед, еще в Прежние Времена побывавший юнкером-практикантом на сопках Маньчжурии. Крыса начинает выгрызать его изнутри, и он двумя руками под одеялом зажимает то – «распетушье» называет бабушка, а мама «твое хозяйство», – что находится, нежное, между ног.
«Ой, мамочка! – доносится с кухни. – Ой, миленькая! Ой, больше в обиду не дамся! Это же все они, девчонки!…»
«Не оправдывайся, дрянь! Будешь оправдываться, насмерть запорю! Вот тебе за трусы! Вот тебе – что ногти изгрызла! Вот тебе за «уд» твой по родной литературе…»
Так кричит мама – и выкрикивает из Большой Комнаты грузные шаги бабушки.
Втолкнутая, ударяясь об углы, влетает в комнату Августа и, всхлипывая, начинает сразу же раскладывать свою раскладушку из алюминиевых гнутых трубок, между которыми кое-где оторвался от пружинок натянутый брезент. Будильник она уже завела на семь. Она старается не греметь, прислушиваясь к тому, как на кухне мама кричит:
«Не вмешивайтесь в воспитание! Не имеете права! Мой ребенок, а вам даже не внучка!»
Августа с повышенной старательностью вешает свое домашнее платье на спинку стула и поворачивается, зажав подолом майки золотистый пушок у себя между ног.
– А все из-за тебя… Ты что это там делаешь, развратник?! А ну, руки на одеяло!
По одной она выдергивает его руки из тепла и складывает их у Александра на груди.
Перед тем как закончить вмешательство в чужие дела, бабушка говорит:
«Креста на тебе нет, Любовь!»
И уходит.
Александр торопливо зажмуривается. Входит мама.
АТРИБУТЫ
«Его хозяйство», которое он носит на себе, брать в руки можно только маме. Не ему.
Крестик в руки брать можно, но носить на себе нельзя.
«Его хозяйство» (или, что веселей, «распетушье») болтается в его коротких и на лямках штанишках, перепрыгивая там внутри – на бегу – то налево, то направо от шва, тогда как крестик от Александра, золотой, спрятан в Большой Комнате. Он спрятан многоступенчато сложно – как в сказке иголочка от жизни злого Кощея Бессмертного. Он, крестик, спрятан в старинном гардеробе зеркальном, в верхнем выдвижном ящике, под стопкой белья, под двумя белыми и кружевными рубахами, в которые оденут, во гроб укладывая, бабушку с дедушкой, когда они отмучаются. На самом дне там хранится использованный спичечный коробок, на этикетке которого – боевая Красная Звезда, а внутри, между ватками натолкнутыми, он…