Сын эпохи
Шрифт:
Однажды, проснувшись, мы не увидели Люську на своём месте. Не оказалось её на кухне, в зале, на балконе.
— Люся! Люся! — переполошились мы. — Люся!
Люся беззвучно выползла из-под кровати, лапки её не держали. Она попыталась что-то произнести, но на это у неё не хватило сил, из горлышка выдался какой-то хрип.
— Что с тобой, Люся! — подхватила жена на руки кошечку. — Ой, она заболела! Её носик сухой и горячий! — Вот твоё мороженое! — накинулась на меня жена. — Люся, мороженое! Люся, мороженое!
— Да нет, это она всю твою
— Где вы так застудили котёнка? — удивился кошкин доктор, померяв температуру Люськи. — Это же надо — сорок!
— Нет, не застудили. Мороженым накормили.
— Что-о-о? Мороженым? Вы с ума сошли! Разве можно! Мороженым!
Кошкин доктор приписал Люське пять болезненных уколов. Люська стоически выдержала их, хотя и кусалась и царапалась. Больно ведь! Слушая рассказы жены о поведении Люськи при уколах, я говорил: — Эта Люськина когтетерапия благотворно скажется на твоем здоровье.
Постепенно Люська пошла на поправку. К ней возвращалась её прыть и резвость. С разбегу она вцеплялась в портьеры и раскачивалась на них, оставляя следы своих когтей. У жены появилась новая забота: штопать повреждённые места.
В ответ на наши жалобы дочери, что Люська исцарапала углы кресел и дивана, слышали: — Подумаешь, кресла! Да их вам давно пора выбросить, а диван купить новый. — Превращённые Люськой красивые обои в лохмотья дочь советовала заменить.
Заприметив в кресле тигра — красивую, хорошо сохранившуюся, мягкую игрушку, купленную мною дочери, когда ей исполнилось два годика, Люська набрасывалась на него, как на свою добычу, хватала за ухо и, хотя он больше её, легко втаскивала на диван, валила навзничь, царапала брюхо и морду, кусала за нос, таскала за хвост, падала на пол и каталась с ним по ковру, давая волю своим задним лапкам, пока тигр не надоедал ей. Тигра жена убрала подальше.
В конце каждого рабочего дня Люська терпеливо ждёт меня у порога входной двери. Когда я задерживаюсь, она вопросительно смотрит на жену.
— Что так смотришь на меня? Откуда я знаю, где он ходит! Вот придёт, ты его и спроси!
Или, едва заслышит звон ключей, как тут же срывается с места, где бы она ни была, и оказывается у двери. Я ещё порог не переступил, а Люська заводит своё: «Мяу мяу мяу…»
Я сажусь на низкую табуретку, Люська запрыгивает ко мне на колени и, мурлыча, укладывается. Я глажу её чёрную лоснящуюся спинку, бархатные лапки, за ушками, она жмурит глазки и, вытягивая мордочку, подставляет шейку.
— Твоим пушистым хвостом, Люська, можно подъезд подметать. И откуда он у тебя такой!
Однажды Люська, как всегда, вскочила на стол и, мурлыкнув, улеглась на раскрытые страницы журнала. Я взял поясок и слегка и беззлобно хлестнул её, крикнув:
— Брысь! Люська перелетев на диван, плюхнулась в него и, вскочив, громко, дерзко, сверкнув фосфорическим взглядом больших округлившихся глаз, с вызовом, крикнула мне: — Мяу! — Не ожидая
Люська очень умная кошка, и руку на неё я больше не поднимаю.
СЫН ЭПОХИ
Повесть
Алексей
— Нет! На пана работать я не буду! — твёрдо сказал Алексей сын крестьянина Тихона Харитоновича Данилкина.
— Как это так, не будешь? — Тихон Харитонович медленно опустился на деревянную скамью, опершись бронзовыми от загара трудовыми мозолистыми ладонями на свои колени, широко растопырив огрубевшие от работы пальцы. — На пана не будешь? А на кого же будешь? В пастухи, что ли, пойдёшь?
— На завод пойду, батя, на шахту! Но на пана? Никогда! Довольно, наработался!
— Ну что же, — после некоторого раздумья, сказал Тихон Харитонович, — дело твоё. Силком тебя не заставишь. Не того ты нраву. Я-то надеялся, ты подрастёшь, помощником мне будешь. А оно вон как вышло — не буду!
— Лёша, — встряла в разговор мать Алексея, — годков-то тебе сколько уж? Пора и о своей семье подумать. Жинку в дом привести, невестку, мне помощницу.
— Невестку. Помощницу. Сладитесь ли, мама?
— Сладимся, сынок, сладимся.
Высокий, стройный, чернобровый, с карими глазами, с непослушными кудрями, Алексей был головной болью не одной на выданье селянки. Не одна тайно или явно вздыхала по Алексею, не одна проплакала в подушку. Алексею же приглянулась Галя, дочка Полыниных. Та, что в прислугах была у помещика.
— Ну, — сказал Алексей, — посылайте сватов…
— Сватов? — встрепенулась мать. — Сватов? К кому ж это?
— К Полыниным.
— К Полыниным? Которые на другом конце села, что ли? У которых дочка в услужении у помещика? Не она ли?
— Она.
— И когда ж это она тебе приглянулась?
— Весной. На Красную горку.
Весна в тот год выдалась ранняя, дружная. Весеннее солнце щедро дарило своё тепло живой и неживой природе. Повсюду сошли снега. Вспаханная ещё осенью земля парила. Вернувшиеся первые вестники весны — грачи — чинно расхаживали по бороздам.
Старики, почёсывая бороды, опираясь на сучковатые палки, выползали из своих жилищ, усаживались на лавки у плетней и неспешно вели бесконечно длинные разговоры о том, о сём, обо всём и ни о чём.
— Когда японец пошёл на нас войной… — говорил один, из них, попыхивая самосадом, никогда не бывавший на той войне и смутно представляя, где она, та Япония. Но слушали его внимательно.
— Когда я был ещё мальчишкой, нашим селом проходил служивый, он сказывал, что далеко-далеко, за морем, есть какие-то тёплые края, куда на зиму улетают наши птицы…
Дети, заждавшиеся за зиму тепла, выскакивали на улицу и стремглав мчались на зелёные лужайки, где устраивали свои нехитрые шумные игры.