Сын детей тропы

Бонс Олли

Он обернулся через плечо, будто мог кого разглядеть, затряс головой, зашёлся смехом.

— Все вы трусы, пёсьи души! Каждый смел, пока сила на его стороне. Вы бьёте слабых, нападаете стаей, а перед сильным поджимаете хвост! Вам не справиться с богами, никому из вас, а потому мир обречён. Обречён, я говорю! Четырёхногий гонит воды. Мореходы кричат... Корабли рвутся с привязи, мачты ломаются — слышите хруст?

Он умолк, и стало слышно, как в очаге треснуло полено.

— Море встаёт! — хрипло воскликнул бродяга, вскидывая руки. —

Пожирает корабли, но ему мало, мало! Оно рвётся на берег! Я вижу, вижу — а вы видите? — вот они бегут, кричат, вот скачут ветра. Давят, опрокидывают — видите следы их лап на земле, на воде? Кровь, кровь расплывается, кровь льётся с неба! Боги хотят нашей смерти!..

Сын леса шагнул вперёд и ударил оборванца ногой в спину. Тот упал, едва не угодив в огонь.

— Кто тебя подослал? — прошипел сын леса. — Кто? Нарочно... запугиваешь!

Он занёс ногу и пнул человека в бок, ещё и ещё, а тот засмеялся.

— Не нужно! — воскликнула Хельдиг.

Она поймала соплеменника за руку, пытаясь оттянуть, и он толкнул её. Не удержавшись, она упала, ударившись о лавку.

Шогол-Ву рванулся, потянул руки из верёвок. И пока дёргал их, встал на ноги, опираясь плечами о стену. Снял ещё петлю, а дальше пошло легче.

Люди Матьеса проснулись и вскочили, но смотрели на бродягу, а потому поздно заметили, что запятнанный уже стоит у стены, стряхивая верёвку с руки. Он не бросил её, удержал.

Зал ещё плыл, и пол качался, и ноги не слушались. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Шогол-Ву чувствовал, что ему удастся, может быть, только один удар — а кому этот удар предназначен, сомнений не было.

Ножа ему не оставили. Только сырая верёвка с узлами — ею он и хлестнул сына леса, вложив в удар все силы.

Тот вскрикнул и закрыл лицо. Шогол-Ву опёрся о столб, тяжело дыша, оттолкнулся, шагнул в сторону, наступив на лохмотья оборванца. Наклонившись, взял у печи кривой прут, служивший кочергой.

Бродяга у его ног пошевелился, но не встал. Запрокинув голову, глядел пустым белым взглядом, скаля зубы в улыбке.

— Эй, не дури! — крикнули запятнанному. — Не уйдёшь ведь, только хуже себе делаешь!

— Мало мы его били, парни! Видать, не зря говорят, у выродков шкура прочная...

— А ну, назад, лицом к стене! Послушаешь, не тронем, а нет, так пожалеешь!

Шогол-Ву стоял, опираясь на кочергу, как на посох. Он не думал отступать.

Люди начали подбираться, крадучись. Один взялся за топор, но другой остановил его руку.

— Брось, Вилле! Вроде живым он пока нужен.

— Так а что мешает его укоротить, а? И пускай себе живёт...

— А как помрёт?

— Слушай, ты, мимо нас не пройдёшь! На что надеешься?

Бродяга приподнялся на локте, надвинул капюшон и рассмеялся опять, сжимая горло ладонью, будто его душил кашель.

— На что надеешься? — спросил и он, глядя белыми глазами. — Боги уже идут. Мы все

подсчитаны.

Хельдиг подошла и встала рядом. В руках лопата, кем-то брошенная под лавкой, губы сжаты.

— Держись... позади, — сказал ей Шогол-Ву.

— Вот, значит, как, — процедил сын леса.

Он убрал ладонь от разбитого лица, посмотрел на пальцы, испачканные в крови.

— Пока я думал о тебе, пока думал о благе нашего племени, ты спуталась с выродком. Я должен был понять раньше. Ты говорила, благодарность за спасённую жизнь? О, я знаю, как ты его благодарила!..

— Искальд...

— Твоё сердце было отдано мне. Мне! И ты не постыдилась? И сейчас тебе не терпится уйти с ним, остаться с ним...

— Искальд, довольно! — вскричала дочь леса. — Что с тобой? Ты предал всё, во что мы верили, что защищали. То, что мы знаем про богов, не сказки. Опомнись, открой глаза — вы все откройте! Ты помнишь такой дождь?.. Или туман?.. А ветер?.. Двуликий не пришёл, что ещё вам нужно, чтобы поверить? Белый камень должен вернуться в лес, может, ещё не поздно! Прошу тебя, Искальд!..

— Замолчи! — зло откликнулся он. — Замолчи, ты глупа! Я не стану рушить всё, чего достиг!

Люди Матьеса глядели смущённо и растерянно.

— Если так-то подумать, — сказал один, — баба права. Ладно непогода, а чё Двуликого не видно? Темно, как в гриве рогача!

— И что теперь? — сказал другой. — Против Вольда пойти, вот эту вот послушать? Ты веришь ей?

— Дак темно же...

— Ну и чего? А если не потому темно, а если просчитались мы? Вон и петух не кричал. Ты когда спал-то как человек, а не урывками где придётся? Вот и я в последние дни так же. Башка и так трещит, выпили ещё, так можешь ты твёрдо сказать, кто там должен быть-то, на холме?

Шогол-Ву шагнул вперёд и в сторону, обходя бродягу, сидящего на грязном полу.

— Эй, а ну стой, ты! — закричали ему.

Между ним и людьми теперь был стол, и Хельдиг держалась рядом, неловко сжимая лопату. Зря брала: вырвут из рук, будет только хуже.

Из задней комнаты вышел заспанный трактирщик, протирая глаза.

— Чего расшумелись? — недовольно спросил он, разглядел запятнанного и осёкся.

— Хотите поспорить с богами? — прохрипел бродяга и рассмеялся. — Вы смелые, а? Или просто загнанные в угол шавки?

Встав на колени, он выхватил из очага головню и бросил стоящему впереди мужику. Тот ловко поймал, но тут же охнул, отдёргивая руки. Головня покатилась.

Оборванец подгрёб к себе жар, взял в руки по углю, метнул, почти не примеряясь. Рукава его начали тлеть.

Люди Матьеса отступили, прикрывая головы руками. Сын леса укрылся за столом хозяина, а сам хозяин побагровел от ярости.

— Ты что творишь, спалить нас хочешь?.. Тушите, чего пялитесь! Затаптывайте!

Бродяга обернулся на мгновение.