Сын детей тропы
Шрифт:
— Ну, переиграл ты меня, — сказал он, отводя взгляд и пожимая плечами. — И верно, незачем тебе со мной тащиться. Это я вот... это мне конец, а ты ещё выкрутиться можешь. Что, и бросишь меня после того, как я тебе жизнь спас?
— И я спасал твою.
— Да, а теперь на смерть ведёшь! Не понимаешь разве, не оставят меня спокойно жить. Доведут, а там насядут — отдай да отдай камень. Веришь, я долго протяну? Не готов я!
Они ещё постояли молча.
Нептица повернула голову, разглядела стренгу, клюнула. Стренга
— Кыш, не порти! Одна ведь радость мне и осталась... А женщины где? Не пошли с тобой?
— Ждут у моста. Если не вернёмся до сумерек, уйдут без нас.
— Спешат куда-то, что ли?
— Стражи Запретного леса идут за мертвецами. Таким, как тётушка Галь, нельзя оставаться за пределами границ.
— А... Эх, если б знал я, обошёл её дом стороной...
Они помолчали ещё, и молчание тяжелело и давило. Каждому было что сказать, но всё было ясно и без слов.
Тут от дороги послышались голоса. Двое вели рогачей и спорили, и человек обернулся с надеждой. Свернули во двор.
— Да кто же так делает, а? Кто так привязывает? Ты же мне всё полотно измял!
— Не нравится, сам на горбу тащи. Сказано ж, лишней телеги нет. Чё ты на Сьёрлиг-то с полотном попёрся, кто надоумил?
Рогачи выступили из тумана, шагая устало и осторожно. Вскинули головы, завидев воду и сено, и пошли уже бодрее. В поводу их вёл мужик в латаной-перелатаной одежонке, немытый, обросший, с испачканными грязью коленями. Хозяин рогачей суетился сбоку, придерживая мешки, наспех связанные между собой и переброшенные через тёмные взмокшие спины.
— Упустишь, упустишь, стой! — завопил он и метнулся, оскальзываясь, перед носом рогачей, чтобы успеть на ту сторону.
Мужик замер с недовольным лицом. Рогачи всхрапнули, мотая головами: их манило сено, и они не хотели стоять. Мешок всё-таки сполз, таща за собой другой, и оба тяжело упали в грязь. Человек застыл с протянутыми руками.
— Просил же, стой, — с досадой сказал он. — Вот опять!
Его спутник дёрнул повод, рогачи пошли, и тяжёлое копыто опустилось на мешок, вдавливая в раскисшую землю. Мешок хлюпнул, напитываясь бурой влагой.
— Ох, что делаешь! — вскричал торговец и дёрнул груз из-под копыта. Грубая ткань затрещала.
— Ну, сам таскай, если всем недоволен, — сердито ответил мужик, бросил повод, сплюнул и зашагал через двор к дому.
Торговец поглядел ему вслед растерянно, выпятив губу, прижимая к груди испачканный жидкой грязью мешок. Второй, связанный с первым, болтался ниже, и с него текло.
— Я же заплатил вам! Куда ты?..
Но мужик не обернулся, и дверью хлопнул так, что стало ясно: разговор продолжать не хочет. Тем временем рогачи побрели к сену — осторожно, косясь на хозяина, но с каждым шагом смелея.
Нат присвистнул.
— Э-эй, Йокель! — окликнул он. — Помощь нужна?
Торговец обернулся с надеждой и расцвёл улыбкой, лишь теперь заметив двоих, что стояли поодаль, на углу.
— Нат! Я думал, ты людей ко мне отправил, а сам ушёл,
— Да вот, друга встретил...
Йокель пригляделся, и улыбка его медленно растаяла. Видно, вспомнил.
— Друга? — неуверенно спросил он и кивнул запятнанному. — Да улыбнётся тебе Двуликий...
— Поможем, а? — понизив голос, сказал Нат. — Жалко его, дурня такого, да и заплатит, а раковины нам не лишние.
— Я думал, мы вернёмся до сумерек...
— Ну что тебе стоит? Только одну ночь, молю! Может, стянут у меня этот камень проклятый, так я сам готов вора на руках до леса тащить. Останемся тут до утра, а? Я прям чую, Трёхрукий улыбнётся. А до сумерек к мосту нам всё одно не поспеть.
И он посмотрел с надеждой, обмануть которую не посмел бы даже каменный истукан.
— Одна ночь, — сказал Шогол-Ву. — Получится или нет, на рассвете уйдём. Если надумаешь сбежать...
Худые щёки Ната растянулись в улыбке. Он хлопнул запятнанного по плечу и перебил:
— Не обману! Говорю же, точно знаю, этой ночью за камнем придут. Мне это сам Трёхрукий нашёптывает. Ну что, за дело?
Пока управлялись с грузом, Шогол-Ву не сводил с человека глаз. Но тот как будто не врал и не искал лазеек, даже не отлынивал. Кряхтя, таскал мешки и сиял так, словно каждый не полотном набит, а золотыми раковинами, да ещё с жемчугом, и все принадлежат ему. Работать пришлось без рогачей. Те умаялись и отдыхали, а просить чужих торговец не захотел. Были они худы, стары и глядели настороженно и недобро, как их хозяева.
Нептица осталась с рогачами.
Йокель купил зерна, плохо провеянного, от которого тянуло прелью, но лучшего тут, видно, не нашлось. Его зверей привязали в стороне от прочих, и нептица подошла неторопливо и задумчиво. Встала у края корыта, будто не замечая ни рогачей, ни зерна, тронула лапой деревянный угол и удивилась: что ещё такое?
Рогачи жевали, пофыркивая и косясь, но терпели. Тогда и нептица клюнула осторожно и быстро. Её не отогнали, она клюнула ещё и вскоре совсем осмелела. Принялась есть жадно, поставив лапу в корыто и тесня рогача боком.
Мужик с лопатой и пустым мешком долго смотрел от сарая. Шогол-Ву уходил за грузом и возвращался, а мужик всё стоял, глядя, как тает в корыте зерно. Нептица, не привязанная, временами вытягивала шею и щёлкала клювом.
Наконец мужик плюнул, выругался зло и ушёл.
Холм над головой потемнел, и на вечерней туманной дороге стало как в тёмном холодном чулане, полном липкой паутины. Кое-как при свете фонаря телегу вытолкали из канавы и докатили до двора, придерживая кренящийся бок. Её загнали в сарай, служивший и местом для работы, и хлевом — у двери на стене висел нехитрый инструмент, тут же стоял верстак, в углу ведро, пара лопат и черенок от третьей, а поодаль за хлипкой загородкой жались худые грязные овцы. Солома под ними испачкалась и слиплась в одну лепёшку, и смердело так, будто здесь никогда не убирали. На грубо сколоченном насесте спали куры, похожие на комья грязи.