Сын детей тропы

Бонс Олли

Шогол-Ву взял её за плечи, отстранил с пути и пошёл дальше.

Дочь леса нагнала, торопясь, и вновь повисла на рукаве, тревожа раненую спину. Запятнанный дёрнул рукой, но лишь на миг стряхнул чужие ладони.

— Я сказал, возьми рогачей и будь готова. Ты послушаешь меня?

— Нет, нет! Я сделаю всё сама!

Здесь, далеко от костра, в тенях вечников, он не видел её лица, но слышал слёзы в голосе. Протянув руку, Шогол-Ву сорвал платок с плеч дочери леса, наклонился и пропустил его под торчащим корнем. Поймал

её, замершую, не понимающую, и усадил силой. Обхватил запястья одной ладонью, до того тонкие, и связал. Она рвалась и умоляла, пока он трудился над узлами. И когда уходил, долго слышал её голос.

В какое окно стучать, Шогол-Ву не знал. Но гадать и не пришлось: ставни были закрыты неплотно, и наружу свисала верёвка. Он взялся за неё. Спина отозвалась болью.

Шогол-Ву стиснул зубы и полез.

Тихо забраться не удалось. Он навалился на подоконник, тяжело дыша. Тётушка Галь оказалась рядом, помогла, но пока нащупала локоть, прошлась по спине. И когда Шогол-Ву смог открыть глаза и увидеть не черноту, а бедную комнату со стенами из плохих досок, человек проснулся от шума и смотрел на него, приподнявшись на соломенном тюфяке.

— Ты чего здесь? — спросил удивлённо. — А эта где?

Шогол-Ву подполз к нему, лежащему, схватил за ворот и ударил. Поспешил, сил не хватило.

— Что творишь, выродок? — оскалился человек, вцепляясь в плечо, и сам замахнулся.

Тётушка Галь охнула.

— Услышат, набегут, беда будет! Остыньте, а?

Человек закусил губы. Шогол-Ву перехватил его кулак, навалился, придавил руку локтем и стиснул горло. Человек ударил по спине свободной рукой, ещё и ещё, но запятнанный лишь сильнее сжимал пальцы.

Тётушка Галь схватила за волосы, пытаясь оттащить. Они возились молча, боясь поднять шум. Человек слабел, и Шогол-Ву подумал, что ему почти удалось, но тут его ударили в спину, ещё и ещё. Так сильно, что всё померкло.

— Не трогай! Не бей его!.. — услышал он во мраке горячий шёпот дочери леса.

Должно быть, чудилось, ведь хорошо связал.

— Он хотел спасти твою жизнь, а ты!.. Этот камень...

Холод коснулся лица. Шогол-Ву раскрыл глаза. Дочь леса протирала его краем платка, смоченного в воде.

— Я не успел...

— И я рада!

В тусклом свете коптящей лампы он видел следы на её руках. Всё-таки вырвалась.

— Так я не понял, — зло сказал человек, — что не так с камнем. Что ты врёшь, или у вас у всех Трёхрукий разум отнял?

В стену застучали.

— Эй, умолкните, или я приду и глотки вам заткну!

Человек понизил голос до шёпота.

— Одна бормочет, спать не даёт, другой в окно лезет и убить меня пытается, хотя не врагами расстались, третья про камень затирает. Сами награду получить хотите?

— Клур верно сказал, — прохрипел Шогол-Ву. — Награда будет не той... Ты отдашь камень и станешь колючим

кустом.

— Брешешь, пёс!

— Ты слышишь голоса... И мёртвые поднимаются — из-за камня.

— Да чтоб я такому поверил! Мёртвые поднимаются из-за проклятия!

— Но встают не все, — торопливо прошептала дочь леса. — Только те, рядом с которыми ты прошёл!

— Вот уж враки!.. — начал человек и осёкся. — Да быть не может. Вон, на упокоище один только и встал.

— Земля промёрзла, — зашептала дочь леса. — Вы долго были там? Проснуться могли многие, а выбраться не все. Если ещё тела истлели...

— Так...

— Ты вспомни, Нат, и рыба ожила. Помнишь, говорила я, у Балле она ночь в корзине пролежала, на холоде, без воды. Он мне принёс, я её в дом, глядь, а она зашевелилась! Значит, правда это, про камень.

Человек промолчал.

— И страж, зверь из Шепчущего леса, шёл по твоим следам. Он охотится на мёртвых за нашими границами. Во Взгорье, сказали, растерзал пса...

— Ну, я правда одному камнем по башке запустил, и что? Да я не знаю даже, издох он или нет!

— Двое из Ока тоже поднялись. Зверь их упокоил.

— Так он, может, всех по пути рвёт, кого видит! В Кривой Луг-то его чего понесло? За рыбой нашей пришёл?

— За мной, — ответила тётушка Галь.

Человек посмотрел на неё оторопело.

— Да, милый, уж я-то точно знаю, что умерла. Когда поживёшь с моё, да очнёшься, а у тебя ничего не болит — тут и гадать не надо. Только не знала я, что дело в камне, а если подумать, тогда и пришла в себя, как ты явился.

— Да что врёшь! — воскликнул человек, забыв шептать, и в стену ударили.

— Дай руку, приложи вот: сердце не бьётся. И спать неохота, и есть, и не холодно. Эх, жалко, так мяса хотелось, да поздно ты привёз.

— Да как ничего не болит, если ты ныла не затыкаясь?

— А вот это врала. Чего мне вас пугать, да сама ещё не сразу поверила.

Человек отшатнулся к стене, ударившись спиной. С другой стороны тут же грохнуло.

— Вы угомонитесь там, а? Вы чё там?..

— Не серчай, милый, сон дурной приснился! — певуче откликнулась тётушка Галь.

— Сон... — проворчали ей в ответ. — Я те такой сон покажу!..

— Вот уж точно, сон дурной, — прошептал человек, проводя ладонью по лицу. — Значит, камень поднимает всех подряд, ещё и голоса эти... И кому нужно такое счастье? Почему за него дают пятьдесят золотых?

— Если отдашь по своей воле, тот, кто взял, сможет решать сам, поднимать мертвецов или нет. И голоса не будут сводить его с ума. Он получит большую силу, а ты умрёшь. Хуже: станешь колючей лозой, будешь вечно страдать, вечно терпеть боль.