Сын детей тропы

Бонс Олли

Звери вертели маленькими земляными головками, принюхиваясь. Прижимали уши, топорщили иглы, перебегали с места на место. Смотрели на сидящих у костра, но близко не подходили.

— Пересветыши! — ахнула дочь леса, поднимаясь.

Она подошла, и звери не распались на камни и листья. Наоборот, оживились. На протянутую руку вскарабкались трое. Ещё один толкнулся, пытаясь влезть, и первый упал.

— Что вы делаете здесь, глупые? — спросила дочь леса. — Возвращайтесь домой!

Пересветыши лезли ей на колени, тёрлись

носами, цеплялись лапами, похожими на корни и обломки ветвей. Подлезали под ладони, встряхивались, перепрыгивали друг друга. Казалось, дочь леса сидит в кольце света.

Нептица проснулась, сонно щурясь. Склонив голову набок, пригляделась. Глаза её расширились.

— Не мешай, Хвитт, — сказал Шогол-Ву. — Лежи.

Но она не послушала. Скакнула, ударила клювом — пересветыши рассыпались и медленно погасли. Нептица вытянула шею, откашливая ком земли.

Дочь леса поднялась, отряхнула колени от налипшего сора.

— Что это за звери? — спросил Шогол-Ву. — Мы видели таких у дома тётушки Галь.

— Пересветыши указывают путь, — ответила дочь леса. — Они безвредны, живут в стороне от дорог.

— Путь куда?

— Куда захотят сами. К ягодному кусту, к больному зверю, к реке. Когда дети полей отправляли посланников, их всегда вели пересветыши.

— Разве отправляют не тех, у кого Трёхрукий отнял глаза?

— Но слух он не отнял. Пересветыши шумят, будто ветер гонит листву старого года. Тому, кто слышит, этого довольно.

Она помолчала, обхватив себя руками.

— Они привели и Свартина. Много жизней для всех, даже для вождей была закрыта дорога в Шепчущий лес. А Свартин решил, он может прийти.

Шогол-Ву подбросил хвороста в засыпающий костёр, ожидая, что ещё скажет дочь леса.

— По старым законам его ждала смерть, но наш вождь решил проявить милосердие. Он отпустил Свартина, и тот вернулся, когда не ждали. Вот что бывает, если нарушить законы! Они мудры, даже если жестоки. Мы пожалели одного, и умерли многие — а когда проснутся боги, умрут все. Если жизнь одного может спасти весь мир, не разумнее ли отдать эту жизнь?

Шогол-Ву промолчал.

— Спи, — сказала ему дочь леса. — Я послежу за костром и постерегу твой сон. Спи, ты ранен и устал.

— Ты тоже. Тебя били.

Вздрогнув, она опустила голову, но тут же вскинула её.

— Я не слаба. Меня не учили, как рвать других на куски, потому что у нас не было раздоров, и споры мы решали не силой. Если меня ударили, это не значит, что я слаба! Это значит, мне встретился бесчестный человек. До того, как придёт Двуликий, я должна вернуться в трактир, потому не лягу. Спи, я разбужу перед уходом.

Шогол-Ву поправил бурую подстилку, опустился на мягкие иглы и закрыл глаза. Он думал, не уснёт, но усталость взяла своё.

Раоха-Ур пришла и села у костра.

Огонь, дремлющий в яме, давал мало света, лица почти не видно, но Шогол-Ву точно знал, что это она.

Раоха-Ур молчала и смотрела. Не двигалась, не улыбалась, и вдруг протянула руку, коснувшись его спины. Шогол-Ву дёрнулся, стряхивая сон, но чужие руки не исчезли. Кто-то шарил в его карманах.

Вывернувшись, он перехватил тонкие запястья. Миг, и дочь леса лежала на земле. Шогол-Ву привстал на локтях, удерживая её руки.

— Объяснись, — сказал он.

Дочь леса молчала испуганно. Глаза широко открыты... так близко. И пахло травами Безлюдья, травами жаркой поры, что сохнут, испуская аромат, но не умирают. Или этот запах лишь казался?

Шогол-Ву склонился ниже, вдыхая. Потёрся щекой о чужую щёку, закрыл глаза. Он любил запах трав.

Не сразу он понял, что дочь леса пытается его оттолкнуть. Казалось, шумела вода, заглушая прочие звуки, и хотелось только дышать, хотелось...

Он заставил себя выпустить её и подняться.

Рогачи подошли ближе и смотрели настороженно. Готовы были вступиться за хозяйку, но та их не замечала, комкая упавший платок.

— Так что...

Голос казался чужим. Шогол-Ву прокашлялся.

— Что ты искала в моих карманах?

— Я не могу сказать! — воскликнула дочь леса.

Она кусала губы. Казалось, вот-вот заплачет.

— Говори. Или садись на рогачей и уезжай прочь, и пусть наши тропы больше никогда не пересекутся.

— Поверь, я не хочу зла! Я не могу сказать... Поверь! Поверь, я прошу!..

Вместо ответа Шогол-Ву указал на рогачей.

— Иди своей дорогой. Иди! Если нужно будет гнать тебя стрелами, я погоню.

Он поднялся и потянулся к луку, морщась. А ведь только что забыл о спине, обо всём. Значит, вот как бывает с другими у костров под круглым оком.

— Хорошо, я скажу, но ты сразу пожалеешь об этом знании, — глухо ответила дочь леса. — Проклятие лежало не на Свартине. Дело в камне... Постой, обещай дослушать! Если камень у тебя, не бросай его.

— Говори.

— Камень передавался от вождя к вождю. Он не должен был покидать границ Шепчущего леса. Ты слышал, что к нам приводят больных, для которых нет надежды?

Шогол-Ву кивнул.

— Мы не лечим их. Мы не можем.

Дочь леса опустила голову, стиснула тонкими пальцами измятый платок и докончила совсем тихо:

— Они умирают.

— Вы лжёте людям и не стыдитесь брать дары?

— Подожди! Умирают, но камень поднимает их. Они больше не чувствуют боли и сохраняют память.

— Я видел дитя в поселении, где все умерли от мора, а потом поднялись. Она не могла говорить. Её тело годилось лишь на то, чтобы лежать в земле. Она сама молила о смерти — скажешь, это хорошо?