Связанные сердца
Шрифт:
Он тычет пальцем мне в грудь, прямо над ожерельем. Я забыла, что оно все еще на мне. Он сейчас злится? Причинит ли он мне боль, как это делают другие люди? Я не хотела ничего у него красть.
— У меня есть работа, которую нужно делать, — рычит он. — Ты обокрала меня. Это грех. Ты тоже хочешь попасть в ад?
— Нет! — громко кричу я. — Мне ж-жаль! Пожалуйста.
Он так сильно ударяет меня по щеке, что у меня стучат зубы. Я ничего не вижу из-за слез, которые льются из моих глаз. Мое маленькое тело
— Ты хорошая девочка, — шепчет он мне на ухо. — Не волнуйся. Господь справедлив и милосерден, прощая тех, кто грешит. Ты скоро узнаешь.
Я кричу во всю силу своих легких, но это не мешает ему швырнуть меня на заднее сиденье фургона. Я пытаюсь встать и убежать, но дверь захлопывается у меня перед носом.
Тишина.
Темнота.
Я в ловушке.
Двигатель начинает урчать сильнее, фургон подпрыгивает на ухабах. При каждом крене меня бросает из стороны в сторону. Здесь не за что держаться. Вертясь, я понимаю, что выронила рюкзак снаружи.
— Пожалуйста, — хнычу я в темноту. — Остановитесь.
Он меня не слышит.
Никто не слышит.
Фургон налетает на большую кочку, отбрасывая меня через ограниченное пространство. Я так сильно ударяюсь о стену, что моя голова трескается о толстый ржавый металл. Я падаю духом, когда все становится размытым.
Последнее, о чем я думаю, — это мой папа. Он всегда говорил, чтобы я никогда не ходила домой одна. И сегодня утром у меня так и не было возможности попрощаться.
ГЛАВА 1
ХАРЛОУ
От моего дыхания запотевает оконное стекло больницы. Облака конденсата стекают по гладкой поверхности, закрывая обзор внутри палаты.
Мой отец спит, опутанный пучками проводов, капельницами и трубкой для кормления, пронизывающей его насквозь. Прошли недели с тех пор, как он сказал мне хоть одно слово.
Теперь машина поддерживает в нем жизнь — прокачивает кровь и дыхание через его отказывающие органы, подвешивая его труп между этим жестоким миром и божественным светом Господа.
Пик.
Пик.
Пик.
Бог оставил его, как и всех нас, оставшихся бороться за право дышать. Его тело, измученное последствиями многолетнего пьянства и употребления наркотиков, больше не может функционировать самостоятельно. Большую часть времени он с трудом поднимает веки.
Сделав глубокий вдох, я вошла в его больничную палату. Запах отбеливателя и разочарования окутывает меня, цепляясь за меня с настойчивостью болезненного сожаления.
— Папа, — хриплю я.
Ничего.
Он не в сознании, чтобы знать, что я здесь.
Слово папа кажется
Он никогда не забывал меня.
Жаль, что я его не помню.
Я Беру его вялую руку в свою, сажусь в потрескавшееся виниловое кресло. Его волосы темно-русого цвета, растрепанные и свисают над кустистыми бровями.
С выраженными скулами, тонкими губами, узким носом и прозрачной, почти неживой кожей, он куда больше похож на меня, чем моя мать. Кожа будто натянута на его костях, словно дешевый костюм на вешалке.
— Что с тобой случилось? — Я поглаживаю костяшки его пальцев. — Почему я не могу вспомнить нашу совместную жизнь? До...всего?
Пик.
Пик.
Пик.
Тишину нарушает его уверенное дыхание. Вдох и выдох. Грудь поднимается и опускается. Начало жизни. Конец жизни. Проваливаясь в кратковременную пропасть смерти в промежутках между каждым вдохом.
— Мисс Кенсингтон?
Я вздрагиваю так сильно, что чуть не выдергиваю иглу, приклеенную скотчем к белой руке моего отца. Дверь со щелчком закрывается, когда в комнату входит его лечащий доктор Бэннон.
— Простите, — извиняется он с улыбкой. — Я не был уверен, увидим ли мы вас сегодня.
— У меня внизу была физиотерапия для моей руки, и я подумала, что зайду проведать его.
Он окидывает взглядом приборы и записывает какие-то измерения. Его нахмуренный вид не исчезает.
— Как он? — Я заставляю себя спросить.
Доктор Бэннон бросает на меня быстрый взгляд.
— Мы делаем все возможное, чтобы сохранить его состояние, пока ищем подходящего донора.
— Вы же знаете, что я могу помочь.
— Нет, мисс Кенсингтон. Мы это уже обсуждали. Вы недостаточно здоровы, чтобы рассматривать возможность частичного донорства печени.
— У вас был разговор с Хантером. Никто не удосужился спросить меня, что я об этом думаю.
Выражение его лица смягчается.
— Мистер Родригес не имеет никакого отношения к этому решению. Для меня важнее всего ваше здоровье. Мы найдем кого-нибудь другого, просто на это нужно время.
Я смотрю на свои ноги, обутые в ботинки, слезы сжимают мне горло.
— Мой отец умрет, если ему не сделают эту пересадку.
— Ему очень плохо. Мы делаем все, что в наших силах.
— Вы говорите это последние три недели.
Когда он протягивает руку, чтобы положить ее мне на плечо, я со скрипом отодвигаю стул назад и резко выпрямляюсь. Доктор Бэннон застывает, поджав губы.