Святые заступники
Шрифт:
Дальнейшие размышления царя были прерваны появлением в кабинете Вырубовой. Она была взволнованна, тяжело дышала, лицо ее покрылось красными пятнами. Да, фрейлина предана Алекс, это верно, но все же почему она входит без доклада?..
— Государыне плохо, — задыхаясь сказала Вырубова. — Извольте идти к ней!
Николай, взволновавшись, сунул листок письма в карман и, даже не замечая некоторой вольности в обращении с ним, с царем, почти побежал за Вырубовой в спальную, куда уже перешла царица и теперь лежала на софе с закрытыми глазами
— Алекс, что с тобой, дорогая? — испуганно спросил царь, становясь у изголовья софы на одно колено и целуя ручки царицы. — Тебя кто-нибудь оскорбил? У тебя что-нибудь болит?
— Павел Таганрогский должен быть приобщен к святым! — сквозь зубы сказала царица слабым голосом.
— Хорошо, дорогая, он будет святым! — воскликнул Николай, ожидая, что царица тотчас вознаградит его ласковым взором. Но тут случилось непредвиденное. Становясь на колено, Николай обронил листок, и проворная Вырубова успела его прочесть, даже не прикасаясь к нему. Красные пятна на ее лице стали багровыми, и она воскликнула:
— Алекс, это невозможно!
— Что невозможно? — переспросила царица, открывая глаза.
— У него была французская болезнь!.. Ах, ты не понимаешь. Его заразила вот эта самая его вдова, которая торгует там землей с его могилы. Алекс, ради бога.
Царица стремительно вскочила с софы и медленно сказала, выкатив свои бесцветные глаза на вздрогнувшего мужа:
— Так вот что! Вы пытались подсунуть мне для канонизации развратника! Разве это было бы угодно богу? И он не благословил бы нас наследником за такого святого!
— Но, Алекс… Мы можем найти другого, умершего не от столь конфузной болезни, — почти закричал обескураженный царь. — Давай позовем Константина Петровича и…
Царица не слушала его, припоминая имя некого давнего покойника, усиленно ей рекомендованного посетившим дворец старцем Никодимом из Киево-Печерской лавры. Серафим Саровский, вот! Его еще при Николае Первом хотели канонизировать, даже появились тогда церковные брошюры, прославлявшие подвижническую жизнь и чудеса Серафима. Но старец объяснил, что Серафим умер в 1833 году и, стало быть, покойник был тогда слишком, так сказать, молод; это было не принято в практике канонизации. Но каково, сказал ей старец, мучиться на том свете теперь уже далеко не молодому покойнику, ожидая, и все тщетно, причисления своего к лику святых! Да, да! Не сердится ли господь бог па нас за небрежение угодным ему покойником?
— Серафим Саровский! — твердо сказала царица. — Жил в Саровской пустыне, затворником и молчальником жил, с женщинами не общался, тут уж все чисто! И я требую в твоих же интересах быстрейшей канонизации Серафима Саровского!
— Саровский — это что? Фамилия? — робко спросил царь, обрадованный неожиданно представившимся выходом.
— Не фамилия, а так называлась пустынь. — Это слово она сказала по-русски.
— Пустынь? — опять удивился царь.
— Ну да, пустынь — это монастырь. Саровский монастырь в Тамбовской
— Хорошо, — поспешно сказал царь, — я сегодня же поговорю с Победоносцевым.
— Нет! — твердо возразила царица, — я сама поговорю с ним. Немедленно вызвать его ко мне!
Царь и Вырубова засуетились.
Обер-прокурор святейшего синода был доволен умелыми действиями своего любимца — отца Евгения. Однако Константин Петрович был туговат на изъявления благоволения. Он лишь спросил молодого попа:
— А как удалось получить от нее письмецо в присутствии этого… Гермогена?
В вопросе обер-прокурора ясно ощущалась похвала, и отец Евгений понял, что вакантное место правителя канцелярии синода, сулящее крупные приношения просителей, за ним.
— А я не в присутствии, ваше высокопревосходительство, — пояснил будущий правитель. — Я в отсутствие. В саду у ней через окошко увидел я розарий и попросил хозяйку показать мне, я ведь любитель. Пошли мы с ней в сад; опасался я, что Гермоген увяжется за нами, да ленив иеромонах, а ленив, значит, нерадив. Остался в гостиной. Ну, а долго ли уговорить старую дуру подписать заготовленное ранее письмецо?..
Победоносцев помолчал. Он одобрял предусмотрительность отца Евгения, заранее и на всякий случай заготовившего заявление, но не одобрял его готовность положиться на случай. А если бы розария не было? А если бы Гермоген пошел вместе с ними? А если бы эта Величко проговорилась о письме при Гермогене?
— Нашел бы другой случай… или создал бы его. А насчет Гермогена специально ее предупредил: молчи, мол, в этом твое спасение, — сказал отец Евгений, сразу понявший думы своего начальника. Тот поджал и без того тонкие губы, но промолчал.
— Завтра митрополит хиротоносит Гермогена во епископы, — тихо произнес после небольшой паузы Победоносцев.
Привыкший к неожиданным ходам обер-прокурора, отец Евгений все же вздрогнул испуганно, но, привычно владея собой, промолчал. А Победоносцев продолжал, чуть усмехнувшись самодовольно:
— Пусть едет в дальнюю губернию. И пусть уедет довольным. А не то пронырлив больно сей монах. Способен снова нырнуть в Таганрог к старухе и пронюхать подробности написания ею письма государыне. Небось проговорится. Теперь же не будет у него побудительного мотива, своего добился.
Отец Евгений с восторгом посмотрел на своего начальника, поистине «мудрого аки змий». Аудиенция была внезапно прервана докладом дежурного секретаря, чиновника в вицмундире, о вызове во дворец.
— К царю? — коротко спросил Победоносцев.
— К государыне императрице! — ответил чиновник, склонив голову с напомаженным пробором.
Победоносцев чуть изменился в лице. Он не любил «эту истеричку», как он называл царицу в душе, и был явно нелюбим ею. Он-то понимал, чем ему это грозит при царе — упрямом слабоумце!