Святой Сатана
Шрифт:
– Это чего это? – спросил вмиг оробевший отец Александр, глядя на их молчаливые, лишенные всяких переживаний лица.
– Я, Иван Желябужский, – жестко произнес его собеседник, – московский дворянин, а племянница моя Мария Хлопова, наречённая царем невеста. Вот теперь подумай, монах, что будет коли она умрет, а ты ничего не сделаешь?
Отец Александр побледнел, сглотнул сухой ком в горле и опасливо посмотрел на Желябужского.
– Идите за мной, – произнес тихо и, обернувшись, медленно пошел в сторону хозяйственного двора.
Иван Желябужский махнул рукой. Пятеро холопов осторожно извлекли из повозки
За старухой шел, слегка припадая на левую ногу, лекарь Преториус, одетый в длиннополое иноземное платье черного цвета, напоминающее монашескую рясу. В одной руке он держал свой неразлучный сундучок «скрыню», а другой все время поддерживал чудной для русского глаза берет красного цвета, более всего похожий на перевернутую бадью. Горбун не переставал занудливо причитать, упрекая всех вокруг себя в варварстве и научном невежестве.
– Это есть obscurantis, 22 – бубнил он в спину бабы Мани, с трудом подбирая русские слова. – Это никак не можно быть! Нарушение баланса жизненных соков ведет к пагубным для жизни болезням, а все четыре гуморы в теле госпожи Марии пришли в совершенный беспорядок, который уже невозможно исправить, тем более какому-то невежественному монаху.
– Mors levis donum ultimum est, que fortuna dare potest 23 , – добавил лекарь, веско подняв указательный палец высоко над головой.
22
Мракобесие. (Лат.)
23
Легкая смерть – последний подарок который может преподнести судьба. (Лат.)
– Цыц, упырь, – прервала его разглагольствования сердитая баба Маня, которой надоело слушать бесконечные жалобы учёного чухонца. – Ты нашей веры не тронь! Сам только и можешь, что клистир ставить, да кровь пускать.
– Это не вера, это obscurantis! – упрямо повторил лекарь непонятное старухе заморское слово, за что тут же получил крепкий подзатыльник, от которого его нелепый красный берет слетел с головы прямо под копыта лошадей из их упряжи.
– Пошел вон, басурманин, – не на шутку рассердилась старуха. – Наша вера – не твое дело! А упорствовать будешь, живо в холодном остроге окажешься.
Обескураженный таким исходом лекарь остался на месте извлекать из-под возка свой головной убор, а строгая баба Маня заковыляла догонять далеко ушедших вперед родственников и слуг.
Тем временем отец Александр уже стоял в пыльной и пустой подклети старой казенной палаты у одного из крохотных помещений, которое облюбовал для уединения и молитвы старец Иов. Сквозь рассохшуюся дверь из кельи в коридор пробивался тонкий лучик света от тусклой лампадки. Огонек светильника единственный указывал на обитаемость комнаты. Никаких звуков изнутри не доносилось.
Благочинный,
Соблюдая монастырский порядок, отец благочинный скороговоркой прочел Исусову молитву. Ответом ему была тишина. Выждав полагающееся время, он второй раз прочел ее с тем же успехом. Не дождавшись ответа в третий раз, он постучал в дверь.
– Аминь! – хрипло произнес старец, продолжая лежать в гробу. – Какое дело заставило тебя, отец Александр, прервать мою молитву? Или ты забыл, что я в затворе?
– Помню, отец Иов, однако дело государевой важности, и потому прошу тебя покинуть затвор!
– Никакой государь не может помешать монаху молиться. Я не выйду. Ступай с миром. А людям, что за тобой стоят, так и скажи, что отец Иов передал: молитва – полпути к Богу! Пусть молятся и обрящут.
Отец Александр молча посмотрел на спутников и обреченно развел руками. Стоявший за его спиной Иван Желябужский в отчаянии рванул ворот кафтана, точно тот душил его, и упал на колени перед дверью затвора.
– Отче, не погуби! Девица юная, невинная. Умирает. Днем еще щебетала, как птичка божья, а теперь лежит бездыханная. Пошто несправедливость такая? Помоги, отец Иов! Ты же можешь! Не дай злодейству свершиться!
В келье послышался скрип старой колоды, и голос старца произнес:
– Девица? Как звать?
– Мария Хлопова, отец Иов!
Дверь резко распахнулась. Старец осмотрел собравшихся острым пронзительным взглядом и кивнул, указывая на девушку, лежащую на руках слуг.
– Она? Заносите ее в келью. Кладите и убирайтесь вон.
– А куда класть-то?
Слуги растерянно озирались по сторонам, в поисках подходящего места. Иов рассердился.
– Тут есть что-то кроме колоды?
– Нет отче!
– Ну, значит, в колоду и кладите.
Выпроводив из кельи слуг и родственников девушки, Иов захлопнул перед их носом дверь со словами.
– Утром приходите!
– А что же нам до утра делать? – спросил за всех взволнованный дядя царской невесты.
– В храм идите. Молиться! – проворчал суровый старец. – Добрая молитва со дна моря достанет!
Посчитав ответ исчерпывающим, больше он не произнес ни слова. А донельзя взволнованным и огорченным родственникам ничего не оставалось, как последовать его простому совету.
Глава седьмая.
Всю суету и превратности наступившего дня устюжский воевода Петр Стромилов пережил со свойственным ему хладнодушием и стоическим спокойствием. В конце концов решив, что сделанного им сегодня вполне достаточно, он с чистой совестью отправился в светёлку предаться послеобеденному отдыху, которого его чуть было не лишили обстоятельства. День был воскресный, оттого его присутствие на службе не было обязательным. Легко убедив себя этими соображениями, Стромилов, уткнувшись носом в пуховую подушку, уже через мгновение начал выдавать замысловатые трели с причмокиванием, присвистом и громовыми раскатами.