Свора
Шрифт:
Навестив госпиталь и на пальцах объяснившись с дежурным врачом, прояснили ситуацию окончательно: Грыжа был на грани погибели, но усилиями медиков встречи с праотцами избежал, в течение трех дней организм его будет очищен от яда, и доктор надеется, что пациент еще успеет насладиться прелестями восхитительной Мадейры - то бишь острова и ни в коем случае не напитка. Указуя попеременно на свои грудь и живот и отчаянно кривясь, медик дал понять, что дальнейшей борьбы с алкоголем внутренние органы Грыжи не перенесут.
Вечер провели в унынии, проклиная живучего пьяницу и строя вероломные планы его
Ворочаясь в нежных, пахнувших тонкой парфюмерией простынях, Геннадий раздумывал, не отправить ли ему вместе с Грыжей на тот свет и проворного Костю, одновременно понимая, что и тот способен мыслить в аналогичном направлении.
Заснул под утро - в злобе, боязни и раздражении. Снились осклизлые дохлые акулы и зубастые, ползающие под ногами, как змеи, эшпады.
Из госпиталя Грыжа вернулся осунувшимся и посеревшим. Модная рубаха навыпуск как балахон болталась на его поникших плечах.
– Ну как здоровье?
– участливо вопросил Геннадий возвращенного к жизни товарища.
– Вроде... путем...
– недоуменно озираясь на обстановку гостиничного номера, молвил тот. Обстановку, судя по всему, Грыжа не помнил даже в общих чертах.
– А нам плели, будто ты чуть сандалеты не откинул... Базарили, что на грани клинической смерти...
– Ну, - угрюмо кивнул Грыжа.
– И... как там?
– заинтересованно прищурился Геннадий.
– В госпитале?
– Грыжа поморщился.
– Да полная жопа! Лежи как бревно, никуда не пускают, покурить - хрен!
– Да не, я не о том... Я в смысле, как оно... там?
– Геннадий многозначительно ткнул пальцем в потолок.
– А-а...
– Грыжа вздохнул.
– Там-то хорошо... Там - наша Родина...
– Печень как? Нормально?
– осторожно спросил Константин.
– Работает как часы. На семнадцати камнях!
– злобно ответил Грыжа и рассмеялся долго и хрипло.
– Ну вот, а мы как раз по сто грамм собрались...
– сокрушенно молвил Геннадий.
– За твое, так сказать, выздоровление...
– И чего?
– удивился Грыжа.
– Кто мешает?
– Ну ты-то ведь бутсы на гвоздь повесил... Неудобняк вроде...
– Ну, грамм пятьдесят за выздоровление и мне не грех...
– после некоторого раздумья произнес Грыжа и перекрестился боязливо.
– Хоть доктор и стращал, что водка - мой смертный враг...
– Ну, врагов ты никогда не боялся!
– польстил Геннадий.
– Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве, - самым серьезным тоном заявил Константин, подвигая товарищу наполненный стакан.
Напряженно на стакан глядя, Грыжа поделился сокровенным:
– Вот что нехорошо в употреблении водки с утра, так это - трудно будет провести день разнообразно...
– Не по-лысому день проведем, обещаю!
– оптимистически заверил его Геннадий, нарезая ломтями ананас.
– Тачку мы взяли в аренду, так что прокатимся по ландшафтам... Ананасиком-то закусывай... Тут еще фрукты какие-то непонятные - помесь картошки с клубникой, тропические. видать, у меня от них оскомина вчера вылезла. Но надо воспользоваться, недаром ведь сюда перлись...
– В музей вина, кстати, заедем, - глубокомысленно заявил Константин.
– А чего там?..
– удивленно
– Ну, показывают, как продукт в бочки наливают, какие вообще сорта...
– Пробовать дают?
– Говорят - хоть залейся...
– Это дело!
– Еще бы...
Допив бутылку, отправились на экскурсию.
Геннадий, полагавший, что, как только капля алкоголя попадет в организм Грыжи, остановиться в пьянке тот уже не сможет, в коварном своем расчете не ошибся: в музее местных вин Грыжа, проявивший себя неутомимым дегустатором, купил ящик мадеры для повседневного потребления, а в качестве памятного сувенира приобрел бутылку коллекционного "Верделло" 1870 года, покрытую войлочным слоем пыли. Согласно традиции, бутылку вместе с пылью упаковали в резной деревянный сундучок.
Старания служащих музея, бережно и искусно завернувших старинный сосуд в нежный бумажный кокон, увы, оказались напрасны: после прогулки по музейным окрестностям, похожим то ли на оранжерею, то ли на цветочный магазин, где экзотические фуксии, орхидеи, амариллисы и гортензии произрастали в естественном состоянии, подобно российским елкам-палкам, Грыжа, распотрошив сундучок и выбросив его в канаву, уселся под цветущим кустом, произнеся буквально следующее:
– Хрена ли тяжести на себе таскать? Кому эти сувениры сдались? Люське их дарить? Обойдется! Вообще... жить надо, а не кроить повсеместно! Понял, Гена? Не, ты не понял, ты, сука, жмот...
– С этими словами Грыжа раскупорил пыльную бутылку сувенирным музейным штопором и в один присест выдул ее из горлышка. Сплюнув, высказался: - Компот, бляха-муха! А стоит - как цистерна спирта! И за что бабки стригут? Вот тебе и Мадейра... Остров мародеров, мать их!..
Экскурсия продолжилась. Следующим ее этапом по предложению Константина стало посещение высокогорного леса.
Взятая в аренду машинка шустро ринулась по серпантину, огибающему горные склоны.
Грыжу окончательно развезло. То он брался за исполнение тюремно-лирических арий, то предавался пространным философским рассуждениям о бренности земного существования и о никчемности устремления к дензнакам, попутно упрекая в данной приверженности угрюмо поглядывающих на него коллег, то просил остановить машину, дабы совершить физиологические отправления... Данная просьба звучала настойчивым лейтмотивом в его бессвязном монологе, однако остановка на горной дороге исключалась, и сидевший за рулем Геннадий сильно нервничал, полагая, что товарищ не дотерпит, причинив тем самым моральный урон находящимся в машине и материальный урон арендной конторе, который, впрочем, рикошетом отразится опять-таки на нем и Константине.
Однако обошлось. Остановившись на пустынной площадке, располагавшейся между пропастью и небольшим обрывчиком, за которым поднимался колючий кустарник, он открыл дверцу стонавшему от натуги Грыже, выпустив страдальца из салона.
Покачиваясь, Грыжа встал на краю обрывчика, принявшись справлять нужду. Его способности к сохранению равновесия явно противостояла дугообразная и довольно-таки весомая струя, в результате перетянувшая ослабевшее туловище на свою сторону, и, следуя траектории струи, Грыжа совершил перемещение с края обрыва в его низину, заканчивавшуюся топкой канавой.