Сволочь
Шрифт:
На возвышении перед алтарем, утопая в цветах, стоял обтянутый черным крепом гроб. В гробу, сложив неестественно белые руки на таком же черном, ни разу при жизни не надеванном пиджаке, лежал покойный бородач. Серые глаза его были закрыты, широкий нос заострился, а выражение лица было мирным, но несколько удивленным, словно он никак не мог понять, как это он, такой еще молодой и полный сил, угодил в неудобный тесный ящик.
Собравшиеся, свесив головы, разглядывали церковный пол, иногда поднимали глаза к росписям на стенах и сводах, но избегали смотреть на гроб с мертвецом. Смерть, казавшаяся до сих пор то ли дальним родственником,
Наконец псалмы были допеты, свечи погашены, началось прощание с усопшим. Вдова, прямая и спокойная, как соляной столп, подошла к гробу первой, поцеловала иконку, коснулась губами венчика на лбу мужа. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, в пустых ледяных глазах не блеснуло ни слезинки. Такой же невозмутимой осталась она, когда гроб заколачивали, когда, уже на кладбище, опускали в могильную яму, и когда на крышку упали первые пригоршни земли.
— Поплачь, — шепнула ей на ухо одна из подруг. — Хоть из приличия…
Вдова покосилась на нее, но ничего не ответила. Лишь когда могильщики взялись за лопаты, не сдержалась и добела сжала губы, точно почувствовала, что земля сейчас окончательно заберет не просто близкого человека, а частицу ее собственной жизни. Могила постепенно заполнялась, уже готовая сравняться с краями и превратиться из ямы в холмик.
— После кладбища милости прошу ко мне в дом, — наконец громко произнесла вдова. — Все приходите. Помянем усопшего.
В доме вдовы во всю гостиную был расставлен и накрыт стол. Еда была простая, но обильная: кутья, салаты, домашние соленья, блины, селедка, котлеты, рыба, жареные куриные окорочка. Между блюдами высились бутылки со спиртным. Кроме подруг вдовы, готовивших поминальную трапезу, подсуетились и соседи: на кухонной плите исходила паром необъятная кастрюля с украинским борщом, в казанках томились болгарские фаршированные перцы, молдавские вертуты с капустой, сербские уштипицы и греческая долма.
Рюмки наполнили водкой, бокалы — вином, выпили, не чокаясь, за упокой души новопреставленного, выпили за всех почивших в Бозе. Некоторое время ели, тихонечко переговариваясь, затем голоса окрепли от выпитого и зазвучали громче. Вдова, почти не прикасавшаяся к еде и едва пригубившая из своей рюмки, велела всем налить еще и поднялась.
— Спасибо вам, люди добрые, — проговорила она. — И за то, что пришли, спасибо, и за помощь вашу. Покойник мой порадовался бы, если б увидел нас всех вместе. Может, он и радуется — там, высоко. Радуется, что мы едины в эту горькую минуту. А хочется — по правде хочется — чтоб не только в горе, но и в счастье мы были едины, и в сражении, если придется, — едины были. За вас пью!
Вдова поднесла рюмку к губам, залпом выпила и поставила на стол. Остальные последовали ее примеру.
— А позволь узнать, — поинтересовался сидевший по правую руку от вдовы украинец, пышноусый красавец лет тридцати
— А ты не догадываешься? — пристально взглянула на него зеленоглазая вдова. — Не видишь, что в городе творится? Не понимаешь, к чему идет? Муж мой, царствие ему небесное, — только начало. Эти, прости Господи, аллахакбары всех под нож подведут. Не станут спрашивать, кто ты — русский, украинец или грек. Всех! И католиков этих малахольных с протестантами. Вон, евреев-то уже вырезали.
— Так они, говорят, снова появились, — возразил неуверенный голос.
— И этих вырежут, — заявила вдова. — Ну, да это их беда, а нам, православным, вместе держаться нужно, в один кулак сжаться. Да в такой, что ежели им по морде хряснуть, чтоб во все стороны ошметки летели!
Застолье согласно закивало, одобрительно зашумело.
— Бойкая ты баба, — заметил красавец-украинец.
— Я что-то не так сказала? — спокойно спросила вдова.
— Сказала, шо хотела. И хто ж кулак этот направлять будет? Может, ты?
— А хоть бы и я. Или думаешь — если баба, так не справлюсь?
— Справится! — подала голос одна из подруг вдовы. — Она — справится! Она такая, что любого мужика за пояс заткнет.
— Так то смотря по тому, какой пояс и какой мужик, — усмехнулся в усы украинец.
Вдова глянула на него с интересом.
— Слушай, кум, — сказала она, — а пойдем-ка покурим на балконе.
— Покурить — это можно, — согласился украинец. — Идем, кума.
Они поднялись из-за стола и вышли на балкон. Украинский гость достал пачку, предложил вдове сигарету и огонек, прикурил сам и выпустил несколько сизых колечек в вечереющее небо.
— А ты — как у вас там говорят — гарный хлопец, — заметила вдова.
— Как у вас говорят — спасибо, — ответил украинец. — Да и ты, я погляжу — и красавица, и умница, и хытрунка бисова.
— Как?
— Умница, в общем. Шо, кума, поверховодить захотелось?
— Таким, как ты, поверховодишь… Сам, кого хочешь, подомнешь. — Вдова затянулась и выпустила дым струйкой, пытаясь насадить на нее украинские колечки. — А я хоть и сильная, но женщина.
Я отомстить хочу.
— За мужа?
— И за мужа. и мужу — за свои муки.
— Вот оно как, — прищурился украинец. — Только с первым ты опоздала, красавица. Отомстили за него.
— Как? Кто? — вскинулась вдова.
— Евреи. Говорят, пришибли они убийцу твоего супружника. Прямо в синагоге, какой-то каменюкой.
Вдова усмехнулась.
— Вот уж не думала, что когда-нибудь скажу о евреях хорошее, — проговорила она. — И сейчас тоже не скажу. Вечно они вперед лезут.
— А ты злая, кума.
— Да нет, — вздохнула вдова. — Не злая. Просто одинокая. Тоскливо мне, казак. Отомстить за мужа не успела, может, хоть ему отомстить получится? Возьмешь в царицы?
Украинец помахал ладонью, разгоняя дым.
— Нэ трэба нам, кума, цариц, — проговорил он. — Мы народ вольный. Була уже така царица, у козаков запорожских вольности отняла. На одни грабли двичи только дурень наступает…
— Боишься меня, казак?
— Ох, и лыха ж баба. Я тебе вот шо скажу: горю твоему мы сочувствуем, помощь нужна будет — поможем. А подминать себя не дадим. Ни царицы нам не надо, ни царя, ни чорта лысого. Мы.
— Да что ты заладил — «мы, мы»? — раздраженно молвила вдова. — Мне не вы нужны, мне ты нужен. Неужто не понял, казак, что нравишься ты мне?