Сволочь
Шрифт:
— Так, — произнес он, прислушиваясь, — кажется, близится развязка.
— Вы это о чем? — спросил кантор, оторвавшись от своего занятия.
— А вы напрягите слух.
За окнами, пока еще отдаленно, слышался какой-то гул, медленно, но неотвратимо приближающийся к синагоге.
— Идут, — сказал раввин.
— Идут, — словно в полусне повторил кантор. — Господи, Господи, мы пропали… Послушайте, ребе, — он вдруг пораженно уставился на раввина, — ведь вы же. вы же почти глухой. Как же вы это услышали раньше, чем я?
— Если нельзя сделать так, чтобы все онемели, то можно
— Я опять не понимаю, — нервно произнес кантор.
— Если нельзя закрыть другим рты, — пояснил раввин, — можно, по крайней мере, заткнуть уши.
— Ну, знаете! — возмутился кантор. — Столько лет морочить голову! Ладно бы другим, но мне-то за что? Вы же меня без конца орать заставляли!
— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул раввин. — Вот и прекрасно. Злитесь, злитесь и ни о чем не думайте. Можете даже чем-нибудь запустить в меня.
— Ох, ребе, ребе, — сокрушенно покачал головой кантор. — Сказал бы я вам, да сейчас не время. Послушайте, может, сбежим, пока не поздно?
— За свою историю наш народ достаточно набегался, — усмехнулся раввин. — Можно напоследок и отдохнуть.
— Вы так замечательно рассуждали обо всех, — раздраженно проговорил кантор, с испугом прислушиваясь к совсем уже близкому гулу, — и вдруг на тебе: «наш народ». Вы не слишком последовательны, ребе.
— Можно оставаться собой, не переставая быть человеком, — ответил раввин. — Если случайно уцелеете в этой заварухе — запомните это.
— Да уж, уцелеешь тут, — кантор попытался усмехнуться, но вместо улыбки вышла жалкая гримаса. — Ребе, это последний шанс. Нас убьют!
— Несомненно, — согласился раввин. — Принимая во внимание, сколько их, совершенно ясно, куда они идут и с какой целью…
— И вы так спокойны?!
— Да нет, вообще-то я немного волнуюсь, — признался раввин. — Но это так, простительная слабость. Послушайте, вы, может, вообразили, что я — отчаянный храбрец? Ничего подобного. Я, в общем-то, человек робкий. Я всю жизнь чего-то боялся или. побаивался. Дайте хоть напоследок немного погеройствовать.
— Это не героизм, а глупость!
— А где это вы видели умный героизм? Умной бывает только трусость. Послушайте, вы бы сели, что ли. Умереть стоя — это, конечно, красиво. Но сидя как-то удобней.
— Проповедуете напоследок? — неприязненно заметил кантор, и не думая садиться. — А вам не кажется, что своим христианским — не будем лицемерить — смирением вы только умножаете зло?
— Не кажется, — с озорной улыбкой ответил раввин. — Если добро начнет действовать методами зла, то как же его от зла отличить? Зло редко становится добром, зато добро с удивительной легкостью может превратиться в зло. Зло проще, а простота соблазнительна. Наши с вами предки оставили нам великие и мудрые истины, но эти истины они выстрадали сами. Так зачем они нам, спрашивается, эти истины? Чтобы мы твердили их, как попугаи, или чтобы размышляли над ними? И, размышляя, выстрадали свое и завещали его нашим потомкам, чтобы они тоже думали, а не повторяли, как попугаи.
— Потомков у нас, кажется, уже не будет, — криво усмехнулся кантор, прислушиваясь к гулу за окном, в котором
— Будут, — возразил раввин. — Даже если нас и убьют, мы все равно появимся снова.
— Мы?!
— Ну да. Может, немного другие мы. Не знаю, как, откуда, но все равно — появимся.
— Но мы-то с вами умрем?
— Безусловно, — кивнул раввин. — А вы чего хотели?
— Я не хочу умирать!
— Глупое, но понятное желание, — раввин с хрустом размял пальцы. — Послушайте, вы, вообще-то, в школе изучали естественные науки? Физику там, химию, биологию? Анатомию, в конце концов. Вам известно, что человеческое тело смертно?
— Но почему сейчас?
— А когда? — раввин сердито вскинул брови. — Завтра? Послезавтра? После дождичка в четверг? После годовщины кошки вашей бабушки?.. Послушайте, — уже мягче добавил он, — ум человека заключается в том, чтобы в любую минуту быть готовым к смерти, а мудрость — чтобы ни на миг в нее не верить. Чтобы знать, что он больше, чем она. Вы не могли бы хоть ненадолго проникнуться умом и мудростью?
В то же мгновение в дверь синагоги заколотили тяжелые кулаки, и чей-то властный голос прорычал:
— Открывайте, псы!
— А у нас что, заперто? — раввин удивленно покосился на кантора.
Тот с убитым видом кивнул.
— Ну, тогда не будем открывать, сами справятся, — резюмировал раввин. — А знаете что, вы бы высунулись из окна и спели им что-нибудь своим волшебным голосом. Они бы тогда отсюда, как от чумного барака, шарахнулись.
— Открывайте, собаки! — потребовал все тот же голос, и в дверь снова забарабанили.
— Значит, опять мы войдем в историю как побежденные… — тихо, с невыразимой горечью проговорил кантор.
— Что еще за побежденные? — возмутился раввин. — Где это вы видели в истории побежденных?
Где побежденные — там и победители. А где они? Я вас спрашиваю — где они, победители? Прошу вас, не говорите напоследок глупостей.
Тут дверь затряслась, сорвалась с петель, и в синагогу ворвалось несколько мужчин во главе с атлетом-мусульманином. Он был все в той же белой рубахе со следами пролитой утром православной крови, голову его обвивала зеленая повязка.
— Добрый вечер, господа, — сказал раввин. — Вы, конечно, к нам?
Мусульманин не ответил. Он шагнул к сидевшему в кресле раввину, сгреб его за лацканы пиджака, достал из-за пояса нож и одним взмахом перерезал ему горло. Раввин захрипел, схватился за горло — и тут же обмяк и сполз вниз. Ноги его в черных брюках нелепо разъехались, словно раздвинутые ножницы, а голова осталась на сиденье кресла, повернув к пришельцам горбоносый и слегка насмешливый профиль.
Мусульманин, не меняя выражения лица, взглянул на посеревшего от страха кантора. Тот отступил на шаг. Губы мусульманина дрогнули в усмешке, рука с окровавленным ножом поднялась к смуглой могучей шее и провела перед ней черту. Кантор попятился к полке с реликвиями и уперся в нее спиной. Мусульманин, уже не пряча ухмылки, двинулся вслед за ним. Рука кантора нащупала на полке булыжник — ту самую «точную копию», стиснула его побелевшими пальцами и метнула в великана-убийцу.