Сводные. Дилогия
Шрифт:
Отец планировал прийти всей нашей новой семьей на мое прослушивание, но не знаю, если ему удалось уговорить Кая. Уточнять об этом у Евы Бертольдовны я не решаюсь.
И так знаю, что почувствую. Сама. Как только выйду на сцену и окажусь под прицелом софитов, сама пойму, есть ли Кай здесь.
Теперь его взгляд я ни с чем не спутаю. Когда он смотрел на меня, нависая сверху, я будто стала центром его мира. Я была всем, в чем нуждался, хотя и не готова была к этому.
— Ну иди. С богом.
Киваю музыканту, и с первыми аккордами выхожу на
Кая нет.
Я понимаю это в первую же секунду, когда выхожу на сцену перед пустым зрительным залом. В центре отведены несколько мест для жюри и среди них есть Директор. Где-то вдали сидит отец с Оксаной, а в ложе Розенберг и Майя. Других одноклассников не пустили.
Отдаюсь музыке, и остальное больше не имеет значения. Сейчас я не просто танцую. Не репетирую. В эти несколько минут на сцене я словно пробуждаюсь ото сна и впервые живу на максимум. Каждая нота становится воздухом, без которого нет жизни. Каждое движение становится частью меня собой.
Но в наивысшей точке кульминации снова ощущаю этот укол совести — нет, не так! Вот здесь нужно было сделать иначе, а я не представляю как. Я просто калька и бесцветная тень, а не балерина. Мое место «у воды» (1), а не на авансцене.
Заканчиваю партию, замирая без движения, только капля пота сползает по виску. Дышу неглубоко, но часто. Даже такие немногочисленные зрители все равно аплодируют. Наверняка из жалости. Столько лет убить на абсолютно бессмысленные тренировки!
— Молодец! — ловит за кулисами Ева Бертольдовна. — Набрось шаль. С тобой Директор хочет поговорить.
Вот и все. Я же говорила. Я могу провести всех, но только не его. Он сразу увидел, что я самозванка, а никакая не прима.
Набрасываю шаль на разогретые плечи и жду Директора за кулисами. Сцена снова закрыта. Веду пуантами по шероховатому покрытию и думаю, чем теперь буду заниматься в жизни, если шестнадцать лет, уже отданных балету, прошли даром.
— Юлия.
Вытягиваюсь в струнку. Директор идет ко мне пружинистой гибкой походкой, которая моментально выдает его невероятный опыт. Он убирает одной рукой волосы со лба, и это воспоминание пронзает стрелой сердце. Не время думать о Кае. Совсем-совсем не время.
Директор просит повторить несколько элементов и объясняет, как из одного лучше перейти в другой. Но дело не в том, что я не так ставлю стопу, есть кое-что еще, и я смиренно жду разгрома.
Он стоит в луче света, большой крепкий мужчина, сердце и душа классического балета. И я готова принять любое его решение.
— А теперь проверим, как ты знаешь историю русского балета, Юля. Почему Мариус Петипа отказал юной балерине Кшесинской, когда та захотела танцевать «Эсмеральду»?
От удивления даже опускаю дрожащие от напряжения руки. Он серьезно? Тут моя судьба висит на волоске, я который день тренируюсь до онемевших пальцев, а он про капризную приму-балерину императорских театров вспомнил?
Я не помню.
А выдумывать какую-то ерунду не хочется. Только не тогда, когда он,
— Ты прекрасно справишься, Юля, — продолжает Директор. — И я не вижу причин, не одобрять твою кандидатуру на эту роль. Сейчас технически ты опережаешь многих своих одноклассниц. Да и любой театр будет рад взять тебя после выпуска, но если потом ты захочешь танцевать серьезные драматические роли… Пойми, балет это не только танец. Это сама суть жизни.
— Моему танцу не хватает жизни?
— Как может не хватать жизни в восемнадцать? Ты полна ею, и твой танец тоже. Просто всему свое время, и однажды ты вспомнишь этот разговор, и поймешь, что я имел в виду. А пока обнови в памяти историю балета, будет полезно.
Он уходит той же плавной бесшумной походкой, оставляя меня мучиться вопросами. Какая еще история? Что не так со мной? Почему нельзя было сказать прямо?!
Срываю с плеч шаль и делаю круг по пустой сцене, а потом еще, пока сердце не захлебывается в груди. Пока мир не превращается в сплошное размазанное пятно. И я наконец-то падаю на колени, касаясь лбом пола. Сердце колотится о ребра как бешенное.
Я всю себя отдала балету, а теперь должна найти то, не знаю что, перечитывая мемуары капризной балерины прошлого. Ну и что это за помощь такая?
— Юль.
Розенберг ступает по сцене тихо, так что я не слышу его приближения.
— Все же хорошо вышло, почему ты плачешь?
Трясу головой.
— Нервное. Не обращай внимания.
— Ты молодец. Так танцевала…
Я вымотана настолько, что у меня даже нет сил сбрасывать с талии руку Розенберга. Он мягко меня гладит по спине, утешая. А я смотрю в пол и думаю, ну вот что со мной не так? Лея была бы счастлива, если бы я выбрала ее брата.
И интересы у нас с Яковом схожие. И танцуем мы вместе, но рядом с ним я не чувствую и десятой доли того, что ощущала рядом с Каем.
Почему именно он, проклятье. Почему.
— Поехали, тебе надо оторваться.
— Я не пойду с тобой на свидание, Яков.
— Это не свидание. Я всю нашу группу позвал.
— Куда?
— Клуб «Пламя». Помню про твой режим, но пока не закрыли, надо сходить. А заодно и отметим. У твоего отца я тебя уже отпросил. Кстати, его невеста просто огонь, Юль! Такая чумовая. Рад за него. А Кая почему не было?
— Балет не для него.
И я тоже.
— Так что идем?
— Да.
(1) Место у воды– самое дальнее от зрительного зала расположение танцовщицы кардебалета на сцене, фраза родилась из-за декораций к "Лебединому озеру".
Глава 17
— У Юли прослушивание сегодня, ты будешь?
Втягиваю терпкий горячий дым и выдыхаю вместе со словами:
— Где я и где балет, мам? Идите без меня. Мне надо программирование сдать.