Свод
Шрифт:
— Кто ты…? — Едва только, расступилось кольцо бойцов, стараясь говорить, как можно твёрже, спросил Простов. — Чего тебе надо, чёртов рубака, — выругался Степан, тихо прикидывая в уме, что далеко не запредельными видимыми стараниями пришлого, его боевая сотня сократилась на целую четверть. — Это сколько ж ты людей положил? И всё неведомо за что…
Незнакомец внимательно вслушивался в слова сотника и молчал. Тогда Степан не удержался и дал волю чувствам:
— Я тебя спрашиваю, …за что хлопцев порубил?!
Фигура чужака была напряжена:
— Мней треба пан Война. — Сухо ответил он.
Простов,
— Ты, из каких краёв, парень?
— Мени треба пан Война, — упрямо талдычил иностранец.
— Да ускакал твой Война, понимаешь? Да и тебе бы самое время за ним, …да куда ж теперь…? — Степан окинул тяжёлым взглядом панский двор, заваленный трупами его людей. А вы! — Рявкнул вдруг Простов на потупившихся бойцов своей сотни, обступивших чужака кольцом, — ну, дурачьё, надо же? Хо-ро-ши-и. Неужели трудно было сообразить, что перед вами не пахарь бородатый, только-только от сохи? Отошли бы, да и утыкали бы как ежа этого молодца из луков!
— Пазови да мней пан Война, — уже куда как злее и менее сдержанно в который раз повторил незнакомец.
Степан набычился:
— Кончить тебя, — хмуро сказал он, себе под нос, — и дело с концом. Где Базыль? Хмы-ы-за!
— Зарубил он его, — отозвался кто-то из-за спины, — во-он лежит под Стёпкой Кривай…
— Война!!! — вскричал вдруг иностранец и, окончательно потеряв терпение, снова бросился в драку. — Мистер Война!!! — Вопил он, обращаясь к панским окнам.
Вторя ему, весь двор наполнился рёвом. Простов, видя, как испуганно шарахались в стороны от чужака его вояки, выхватил саблю и ринулся на него с тыла. Ещё шаг-два и будет совсем несложно дотянуться со спины до разрубленного, окровавленного кафтана немца, но!
— Что за…, — только и успел подумать Степан.
Незнакомец резко развернулся и в один выпад прошил широкую грудь русского сотника. Удар пришёлся прямо в сердце. Простов бездыханно рухнул под ноги тех, кто до сих пор ещё не решались вступить в бой, и шли следом за своим командиром.
Свод почувствовал, как сразу в нескольких местах тупо ударило болью. Какой-то белый туман поплыл у него перед глазами и тут же, словно жар прогоревшего костра дохнул в лицо. Руки налились такой страшной силой, что сердце, не готовое к этому, отдалось в животе позывом тошноты. Ричи упёрся грудью в направленные на него странные длинные копья, на конце которых были прикованы заострённые топоры с лезвиями полумесяцем. Он никогда не видел такого странного оружия, но верно рассчитал, что эти шипы слишком тупы для прямого удара без усилия, тычком. Шаг назад, нырок …кровь, крики, трупы. Ему снова удалось уйти.
Правая рука вдруг перестала подниматься выше груди. В короткий миг перебежки Свод увидел то, что ему мешало это делать. Из окровавленного предплечья торчала стрела. Ричи замешкался, пытаясь вытащить её, но тут же почувствовал удар в спину: «дьявол, — выругался он, — а вот и ещё одна…».
Его оттеснили к воротам и там, теряющего последние силы, плотно прижали к стене.
— Война!!! — Хрипел Свод сорванной глоткой. — Война, я больше не могу, их слишком много…, чёрт! Ага! — Собирая в кулак последние силы, заорал обезумевший от боли Ричи. — Все наверх, аврал! Сучьи дети, я устелю палубу вашими рыбьими потрохами…!
Лишившаяся командира сотня,
Чужак взвыл, бросил саблю и, схватившись за оба древка, в бессилии вскинул лицо к небу. Тут же сразу четыре тупых шипа бердыша[198] с разгона, с хрустом вонзились в его бьющееся в страшных муках тело. Незнакомца подняли над головами…
Его так и вынесли за ворота, словно кусок мяса на рогатых вертелах царских охотников. Вынесли и швырнули в придорожную канаву прямо возле панских ворот.
Окровавленное тело безвольно перевернулось на живот, затряслось в предсмертных судорогах, проливаясь тягучими, тонкими струйками горячей крови на приготовившиеся к встрече зимы, широкие листья устилавшего дно канавы подорожника…
Воины русской сотни растерянно смотрели на то, как уходила в небытие жизнь неизвестного отчаянного рубаки. Где им было знать, что выгнувшись в примятой придорожной траве канавы, лежал тот, кто остался в истории мирового пиратства как знаменитый Ричи «Ласт Пранк», Ричи «Последний шанс»...
ЭПИЛОГ
Те, кто остался от сотни Простова, какое-то время ещё постояли у ворот, посмотрели на изувеченное тело врага, а когда стала утихать боевая ярость, вернулись на панский двор, густо усланный телами их недавних соратников. Полсотни сердец сжал лютый страх. Не зная, что дальше делать, остатки русской сотни, даже не удосужившись схоронить погибших, гонимые вперёд неизвестностью, просто собрали награбленное, повернулись и ушли из замка, рассеявшись по ближайшим сёлам и городам…
Ближе к вечеру того самого памятного дня шестого ноября 1517 года молодой пастушок, кутающийся от зябкого ветра в тёмный зипун, сошёл с дороги, пропуская следовавших к мельницкому замку всадников. Не одарив даже взглядом ни дьякона Свято-Николаевской драгичинской церкви Никона, ни четверых жолнеров, ни самого Замкового Судью пана Викентия Кернажицкого, следовавшего в Мельник для разбирательства в убийстве Анжея Патковского, пастушок свернул к оврагу и сел на придорожный камень, отвернувшись от звенящих событиями замковых стен.
Так уж выходило, что прибывшим в замок Войны важным персонам в этот момент не было никакого дела до непочтительного отношения к ним этого молодого пастушка. В канаве у самой арки ворот замка они увидели окровавленное человеческое тело с торчащим из спины обломком стрелы. Возле него, отгоняя двух огромных, лохматых псов, уже успевших вымазать свои облезлые морды человеческой кровью, стояла с палкой в руке растрёпанная, грязная девушка.
Судья насторожился, но, проезжая мимо, не стал ничего спрашивать у простолюдинки, предполагая, что хозяин Мельника молодой пан Война сам ему всё разъяснит. Разве мог знать пан Кернажицкий, что готовит ему гостевой двор мельницкого замка?