Свобода

Камышинская Нелла Николаевна

А Юкспор — равнодушен. В его красоте ни чьи-то глаза, ни хотя бы одно взволнованное сердце — не предусмотрены. Красота, сотворенная не для нас…

Но я, между тем, с ним разговаривала, да-да, несмотря ни на что. Не уставая подолгу стоять с запрокинутой головой и теряя — с легкостью, как во сне, — все дороги назад…

Мне приходилось видеть его таким разным — и так же по-разному я к нему относилась. Тут он и сам виноват был. Ну и, конечно, мое настроение могло играть здесь какую-то роль. Порой он казался мне варварски грубым. С его по ночам чернеющими пиками елей, с его студеной безлюдностью, бездорожьем. Ни одной тропинки не увидишь снизу. Ходили слухи, что прошлой зимой из-за вот этих черных елей

вышел кому-то навстречу белый волк… Но потом я раскаивалась. И виновато ластилась взглядом к его искрящемуся снегу на очень высокой поляне. Я приглядела там одну поляну, и я и сейчас по-прежнему втайне мечтаю ступить на нее, хоть когда-нибудь, хоть единственный раз. А однажды я видела нечто. Я видела желтый закат над Юкспором… Нет, не желтый, а бледно-желтый, тусклый, как цвет зерна… Такое возможно только в тех краях, только там, в разгар зимы. Края промерзшего неба гасли и тихо светились задумчивой желтизной, а солнце? Оно было неведомо где. Уже долгое время оно не показывалось, здешнее небо остыло, отвыкло от его красок. Солнце кружило над чужими странами. И вот только этот холодный отсвет лежал на снегах Юкспора, а на высокой поляне, на удивленье таинственной в этот час, притихшей, мягко заснеженной, вычерчивал чуть различимые тени под елями. И тут случилось со мной совсем необычное: я вдруг уверилась в том, что именно здесь обитают «двенадцать месяцев», вот только сыскать бы мачеху позлей и отправиться, дрожа от страха, в этот на глазах вечереющий, заснеженный лес, где поляна, еще слабо светящаяся на прощанье под синим уже, потемневшим небом, так и манит, так и ждет веками… Стоял мороз, уже горели первые звезды. Я тогда, помню, смотрела и глаз не в силах была отвести от Юкспора: никогда я его таким не видела! И еще я подумала — все тогда же, — что он изыскан, его контуры как тонкие струны! Дотронься и услышишь звон, пожалуй…

Была у меня одна мысль, от которой делалось мне жутко. Нехитрая мысль. Я и сейчас улыбаюсь, так она проста и обычна. Жутко мне было порой сознавать, что Юкспор вечен.

А у подножья его лежит моя улица… Снег у нас не расчищают машинами, не вывозят за город. Ну, разве что пройдет снегопад. Тогда, конечно… А так — он сам оседает мало-помалу. Ну конечно, к концу зимы в первых этажах уже не жизнь. Вот только эти сугробы, что у окон, часто и скидывают жильцы… Но как же случилось, хотелось бы мне понять, что я — о последствиях я не думала — обзавелась и этим домом, и тем? А между ними тысячи километров. «Хоть разорвись». И не смогла уберечься, полюбила ту местность, привязалась так истово к тому дому… И без этого жить не могу. А говорят еще с такой убежденностью, что будто нельзя любить сразу двух мужчин, двух женщин. Почему же нельзя, если я могу иметь два дома!

Я размечталась вовсю и заметила, что улыбаюсь. И еще я заметила, что стою все там же — и ни на шаг не продвинулась. Видно, та женщина в сером халате оказалась уж сверхсердобольной… Я улыбалась невольно своим мыслям, и смутно мне слышалось шумное безобразие, поминутно вскипавшее в нашей очереди, и расторопная языкатость загорелой, цветущей продавщицы, которую я видела из-за голов, с золотыми высокими локонами и с настоящим золотом в ушах…

Вот только… Не решит ли Голубка, что я ушла? Совсем ушла и не вернусь? Вот это действительно нехорошо.

Но какое, однако, прозвище за ней сохранилось. Это богатство… Да что там — целое состояние! Я помню, как она получила его, — от нас же. От нашей старой компании, давно распавшейся, полудетской…

Нет, осенило меня, все в порядке: я ведь оставила в кресле сумку! Ничего такого она не решит.

Тут кто-то оглушительно закричал:

— Ну куда ты прешься?.. Свинья! Куда?.. Ты что, лучше нас? Или здесь стоят

не люди? — голос был зычный, рассчитанный на хороший зрительный зал… или на зал гастронома. — Воевал? Да? На войне покалечило?.. — все, что он сказал потом, повторить невозможно.

Вот как… а я подзабыла, что такое и здесь, разумеется, можно услышать.

Я стала на цыпочки, но кто был жертвой, не смогла разглядеть… Но успех «артиста» был оглушительным: наша очередь вся задергалась и загоготала, как голодный табун.

— Нет, в самом деле. Вон женщина стоит!.. Она стоит себе и стоит. А могла ж попроситься без очереди. Как-никак — единственная женщина! А стоит.

И тут все обернулись ко мне. Они стали с интересом меня разыскивать (и нашли, конечно). У меня зарябило в глазах: два десятка ухмылок каких хочешь покроев, фасонов, размеров… Что за головы! Но их всех постигло, я весьма сожалею, очень большое разочарование. Я ж закаленный товарищ.

К мужским очередям меня приучил наш северный город. Стою — как обычно. Ни малейшей реакции.

Но очередь уже была разгоряченной…

— Идите сюда, женщина! — прокричал голос от самого прилавка.

— Да не стоит, — абсолютно искренне возразила я.

— Идите сюда! — командовали впереди. — Идите! Чего вы стесняетесь?! Чего вы будете там стоять? Отпустите этой женщине! — все это бурлило от чрезмерной или даже от бескрайней мужской решительности, через край выплескивались отвага, горячность, мускулистость мужского сердца…

Знаю я эту их воинственность.

Но я покорилась. Упорствовать было просто нелепо. Я подошла к бесформенной загогулине — вместо очереди — из сбившихся тел, толпящихся возле прилавка, и передала через спины, через головы свою бумажку. Ее энергично выхватили, перехватили и протянули продавщице. Та прокричала «Что давать?», эти слова еще несколько раз повторили озабоченные голоса, и наконец-то мне передали — из рук в руки — трепетно, как потерявшегося ребенка, бутылку сухого вина.

Уже в лифте я рассмотрела ее и оценила всю ее прелесть. И совсем не сухое, как оказалось (как получилось, не знаю), оно называлось прекрасно: «Старый замок». На нашем заброшенном полуострове таких вин не бывает. Да и таких теплых и терпко пахнущих зеленью вечеров — тоже!..

Когда Голубка вторично впустила меня в свой дом, я тихо, еще на пороге, спросила:

— Твой сынишка спит?

— Спит.

— А я абсолютно о нем забыла. И тут разглагольствовала… во весь голос… Могла ведь и разбудить!

— Нет-нет. Он спит крепко. Потом перед спальней есть еще небольшой коридор. Так что не слышно. Не беспокойся. И потом, — она говорила все это у меня за спиной, идя за мной следом в комнату, — у нас бывает и пошумнее. Он привык.

— Что у вас бывает? — переспросила я, усевшись в кресло.

— Всякое, — мягко ответила она.

— Вы разводились шумно?

— Мы еще не разошлись. Все еще тянется этот ужас. Но он не живет здесь! Нет-нет. Он здесь не живет. Но… наведывается.

— Да. Понятно, — хмуро кивнула я.

— Понимаешь… — Она хрустнула пальцами. Она, скорее всего, волновалась, но совсем незаметно. В этой женщине все что угодно текло незаметно. Вот только этот банальный звук ее выдал. — Мы никак не можем разрешить квартирный вопрос. Больной вопрос. Сегодня это очень больной вопрос.

Я соглашалась. Я кивнула.

— Эту квартиру я получила на своей работе. Это, по существу, моя квартира. Но он хочет, чтобы мы ее разменяли. Он хочет получить для себя комнату.

— А я в таких делах не смыслю. Я не знаю… у него есть на это право?

— Нет! У него нет права. Я уже тогда не жила с ним. И когда оформляла документы, то в графе «состав семьи» написала «два человека». Понимаешь? Так что мне ее сознательно дали на двоих. На меня и сына. Я даже не прописала его здесь!