Свинг
Шрифт:
Знаю, Ирина Яновна хочет, чтобы я стал врачом, говорит, толк из меня получится. Да и сам я склонен в это верить. Так что потерпи, Анютка. Самую малость потерпи. Один год, всего год. Ну что он по сравнению с целой жизнью? Помнишь:
О верю, верю, счастье есть! Еще и солнце не погасло. Заря молитвенником красным Пророчит благостную весть. О верю, верю, счастье есть.Только
Не дуй, не дуй губы. Вижу, что надула. Вчера с вокзала пошел на наши камни. Небо голубое-голубое. Тихо. И озеро — как огромное блюдце. Знаешь, в такие минуты кажется, нет ничего красивей нашего городка.
Анка! Скоро, скоро, как тогда в вагоне, возьму твое лицо в ладони, долго-долго буду смотреть, а потом…
Сентябрь 1949-го. Приозерск
Ну, наконец-то ты добралась: четверо суток в поезде, две пересадки. Устала? А братца своего не жалей. Подумаешь, прошелся с сундучком до трамвая. Ну и что, что в форме. У нас ведь чемоданы не продаются.
Опечалена, что не дали общежития? Значит, если жив отец и не был на фронте, общежитие не полагается. А то, что Бронислав Брониславович вкалывал здесь не меньше, чем на фронте, не считается? Разве виноват он, что сердце больное. Сколько раз видел, как при разговоре о фронте бледнел до синевы…
Конечно, здесь материальная сторона замешана. Тебе к стипендии будут присылать, а у кого нет отца — не добавят. Но…
Ань! Нельзя другую квартиру поискать? Я так и вижу этого поганца, который сжирает твою еду.
Значит, сразу попала в начальники — староста группы. Это, наверно, большой чин… Ладно. Ты ведь знаешь, не падок я на почести, хотя, наверно, всякому приятно, когда работа его по заслугам оценивается.
Отец, несмотря на всю свою теперешнюю замкнутость, раз пять спрашивал, нет ли от тебя письма, и очень обрадовался, когда я сегодня пришел в его каморку — по-прежнему «плавает» в дыму — и прочитал твое письмо. Конечно, не все. Не дуй губы, не маленький. Сам знаю, что можно, а что…
Знаешь, Петр Дмитриевич — видишь, родного отца по имени и отчеству называю — по-моему, очень любит тебя. И не только потому, что ты ему симпатична как человек. В тебе он, наверно, хочет увидеть воплощение своих несбывшихся надежд.
Тетка рассказывала, что когда поступал он в Петербургский университет и был восторженным мальчиком, — мечтал о карьере ученого-филолога. Но в четырнадцатом году его забрали на фронт, а через полгода ранили. И когда вернулся домой, под Петроград, деда уже не было, а бабушка едва жива была. И хоть вроде бы из дворянского рода, а за душой у них ничего, ну совсем ничего не было. Последние золотые безделушки
Зимой семнадцатого, когда стал преподавать в школе и получать хоть какую-то зарплату, полегчало, но голод погнал их в Приозерск. Вот тебе и карьера ученого-филолога…
Про себя не знаю что и писать. Вчера вечером шел с озера. Впереди — какие-то девчата. Вдруг затянули «Тоску по Родине». И так мне, Анка, тошно стало, что хоть возьми и напейся.
Ну, ну! Не хмурь брови! Подумаешь, один раз напился, теперь всю жизнь вспоминать будешь. Я умею себя в руках держать, не беспокойся.
Сели со Славкой опять вместе. Маман не нарадуется. Уж такой воспитанный, такой корректный молодой человек. Картинка! Подтянутый, аккуратный. А глаза-буравчики так и сверлят, так и сверлят…
Не подумай, что я в чем-то ему завидую. Но если у Славкиной матери это угодничество переходит в какую-то очень строгую исполнительность, за что и ценит ее Бронислав Брониславович в качестве секретарши, то Славка угодлив так, как были, наверно, угодливы хорошо вымуштрованные умные лакеи. Он далеко пойдет… В военное училище собирается. Наверно, правильно: отца нет, матери одной тяжело.
Был вчера у твоих — ноги сами несут. Не понравился мне Бронислав Брониславович — бледный и тяжело дышит.
Впервые за время нашей разлуки видел тебя во сне. Снилось, стою на перроне. Продрог — сильный мороз. Подходит поезд. Я не знаю твоего вагона. Все вышли — тебя нет. Вдруг от самого последнего — ты. В той шапочке, что я так люблю. Я бегу и все никак не могу тебя обнять…
Октябрь 1949-го. Приозерск
Вчера Ирине Яновне отмечали сорок два. Красивая она женщина, ей-богу! И хромота не мешает, хотя маман как-то прошлась на этот счет… Завидует она Ирине Яновне.
Никогда мои родители не любили друг друга. У матери ведь был парень, из богатых. Уехал куда-то. Тетка как-то сказала — сослали. А в двадцать четвертом они с отцом встретились. Мать в это время уже в горисполкоме работала. Отцу некуда было деться — ни кола, ни двора. У матери — дом, она ведь из местных. Вот и сошлись. А в двадцать пятом Юрка родился.
Вчера с Ириной Яновной под мою гитару «Письмо к матери» пели. Знаешь, честная компания — было человек пятнадцать — на бис потребовала. Вот так! Из лекарей выгонят — в артисты подадимся…
Как хорошо мне всегда у вас. Только вот тебя, мой воробей, не было. Тебе не икалось? А мы несколько раз за Ваше, мадемуазель, здоровье рюмки поднимали.
Уехали в Ленинград Юра с Лелей. Пробыли всего три дня. Привезли Вовку. Конечно, ребенку всего два года, а мать Лели далеко от Рязани живет. Вдруг ребенок заболеет? У них в деревне даже медпункта нет.
Вовка забавный. Сейчас бегает в одной рубашонке, лупит меня линейкой и твердит: «Тлельчей, ты сляпа»…
Тетке трудно с ним будет, весь дом на ней. Маман же в смысле женских дел — палец о палец не ударит. Не то что Ирина Яновна.