Свидетели
Шрифт:
Опять он выразился не совсем точно. Героиня — это не то слово, но Ломон понимал, что хотел сказать, поэтому было не столь уж важно, как он выразился. Слишком скверно он себя чувствует, чтобы подыскивать слова.
Мариетту Ломон тоже не видел ни разу, даже мертвую. Это ему и не нужно: слишком высокое положение он занимает в судебной иерархии. До прошлой субботы он ни разу не встречался с Дьедонне Ламбером. Их единственное свидание до суда произошло в кабинете Ломона на заключительном допросе, являющемся уже просто формальностью.
Внезапно Ломона
Нет, критиковать судебную процедуру Ломон был не в состоянии. Для этого он слишком скверно себя чувствовал. Его подушка взмокла от пота, он не смотрел ни на огонь в камине, ни на потолок и даже перестал прислушиваться, не раздастся ли шум в соседней комнате.
Ломон закрыл глаза. Под веками плясали сверкающие точки, похожие на искры. Итак, единственный человек, непосредственно знающий всех, кто причастен к делу, и побывавший во всех местах, связанных с преступлением, — это комиссар Беле. Хотя нет, даже не он, а его инспекторы. Маловероятно, чтобы Беле мог сам побывать всюду: в отдельных случаях он ограничивался показаниями свидетелей. Иными словами, сведения о некоторых деталях Беле получил из вторых рук.
Теперь Каду. Он побывал на железной дороге и, конечно, в доме на Верхней улице, хотя это не обязательно, а также провел в морге осмотр трупа.
Однако не он шел к свидетелям, а они приходили к нему в кабинет; он не видел этих людей в их обычном окружении, как не видел тех мест, о которых они ему рассказывали.
Прокурор и четверо судей следственной палаты знали уже только сами факты. Им было представлено дело со всеми вопросами следователя и ответами свидетелей; решение они выносили, основываясь лишь на документах.
Ломон впервые задумался над этим обстоятельством. Ему пришло в голову название: «От конкретного к абстрактному». Можно бы написать статью на эту тему и отнести ее г-же Стевенар для перепечатки.
Следственная палата передала бумаги председателю апелляционного суда известному юристу Анри Монтуару, и тот поручил ведение судебного процесса Ломону, до того слыхом не слыхавшему об этом деле.
Квартал Буль д’Ор, улица Верхняя, супруги Ламберы, маленькие кафе и бары, парикмахерский салон, дом г-жи Вавен, откуда можно увидеть, что делается в спальне Мариетты, поступивший на военную службу юнец Пап, Желино, девочка, которая повстречала вдребезги пьяного Ламбера, сапожник Бодлен, Элен Ардуэн, г-жа Берне, акушерка с Железнодорожной улицы — все они представлялись Ломону бесплотными, безжизненными, превратились в чистую абстракцию.
И вот, наконец, последнее звено в цепи — присяжные: те, кому решать, виновен подсудимый или
Какое же название он придумал? «От конкретного к…»
Ломон сознавал: у него жар, он на грани бреда. И вот доказательство: он вспоминал фамилии, и тут же перед глазами всплывали лица, но они были чудовищно искажены, как на картинах Брейгеля или на иллюстрациях Гюстава Доре к «Озорным рассказам» Бальзака, имеющимся в его библиотеке.
И еще одно доказательство: он лежал в своей постели в доме на улице Сюлли — в этом он был совершенно уверен — и одновременно председательствовал на заседании во Дворце Правосудия. Однако человек не может находиться сразу в двух местах. Тем более невозможно председательствовать в уголовном суде на собственном процессе.
Да и в чем его можно обвинить? Ничего противозаконного он не совершил. На Лоранс женился вовсе не ради денег, хотя так думают многие. Да, у нее были деньги, и это было неплохо, но они почти не повлияли на его решение. Деньги не заставили бы его жениться на ней, если бы он не любил её; а если она не любила его, значит, она тоже виновна. Нет, ни он, ни она ни в чем не виноваты. Оба они — порядочные люди и всегда относились друг к другу самым лучшим образом. У Ламбера нет никаких оснований так ухмыляться. Уж не воображает ли он, подобно Анне, что у людей, живущих в особняке на улице Сюлли, и чувства и заботы не такие, как у остальных смертных?
Ломон не отравлял Лоранс и был уверен, что обвинение отпадет само собой. На прокурорском месте сидел Армемье, но, видимо, он тоже не верил в виновность Ломона; к тому же совсем недавно они были вместе в уборной, и Армемье ему подмигнул. Самое забавное, что давным-давно умерший отец Ломона тоже оказался там с ними, но это могло объясниться из дальнейшего. В конце концов, все объясняется.
Доказать нужно было, что его жена сама накапала себе в стакан пятьдесят две капли — это установил доктор Лазар, производивший вскрытие.
Ломон же никогда не капал больше двенадцати и при этом всякий раз считал вслух — из осторожности и чтобы успокоить Лоранс. Это она виновата в том, что не доверяла ему. Она вообще никому не доверяла. Конечно, чужие мысли прочесть невозможно, но разве это дает основание относиться ко всем с подозрением?
Истина — и Жув, если он действительно талантлив, легко докажет это в защитительной речи — заключается в том, что Лоранс было стыдно, но она отказывалась признаться в этом и никогда бы в жизни не призналась.