Свидетели
Шрифт:
Она высвободилась, приложила палец к губам, шепнула «Тсс!» и тут же попросила сходить сменить воду в графине.
Его жалости она не хотела, а ничего другого он ей предложить не мог.
Ломон пошел переодеться в пижаму, а поднявшаяся наверх Анна стала разбирать его постель.
— Камин гасить не буду, пусть горит, — сказала она.
Ломон кивнул, даже не вникнув в смысл ее слов, и переложил подушки повыше — как у Лоранс; портфель он поставил около кровати.
— Если тебе что-нибудь будет нужно, — громко предупредил он Лоранс, — не стесняйся,
Для очистки совести Ломон вынул дело, но не набрался духу сразу же взяться за чтение. Некоторое время он смотрел на огонь в камине, а когда прикрыл веки, перед глазами поплыли расплывчатые машинописные буквы. Он слышал, как Анна вышла, потом появилась снова с ужином для Лоранс на подносе.
Конечно, он сам виноват: не надо было жениться на Лоранс, но разве он мог тогда представить такое? Как большинство мужчин, он надеялся, что будет счастлив в браке. Наверно, большинство мужчин казнятся так же, как он.
Ему был тридцать один год. Отец его был еще жив и не собирался уходить в отставку с поста мирового судьи. Сам же Ломон был помощником прокурора Пелле, который через несколько лет погиб в авиационной катастрофе.
Ломон познакомился с Лоранс у друзей на вечеринке с ужином и танцами. Ей было двадцать девять. Что можно сказать о ее внешности? Она была девушка крупная, крепкого сложения, с резкими, почти мужскими манерами.
В их среде она была одной из немногих женщин, оставшихся в отличие от сверстниц незамужними. Ее сестра Рене вышла за графа де Во д’Арбуа и жила в Париже. Еще у Лоранс был младший брат Даниэль, уже женатый; со временем ему предстояло унаследовать отцовское предприятие.
Их фамилию можно было увидеть на стенах домов и в витринах бакалейных лавок. «Бисквиты Пьержак» — это была марка не из самых знаменитых, но тем не менее известная: фабрика занимала на берегу реки площадь в несколько гектаров.
Как, почему они поженились? Тут Ломон мог объяснить лишь свои собственные мотивы. До этого у него бывали интрижки, несколько раз ему даже казалось, что он влюблен; правда, через месяц-другой влюбленность проходила, и к Ломону снова возвращался привычный скептицизм и хладнокровие.
Встречаясь с Лоранс, Ломон не испытывал волнения. Он воспринимал ее скорее как приятеля; по сравнению с другими девушками у нее было неоспоримое преимущество: она всегда вела себя ровно и не осложняла жизнь. Несколько недель они встречались как бы случайно на всех вечеринках, где бывал Ломон, но ему ни разу не пришло в голову обнять ее или хотя бы взять за руку. Да попробуй он это сделать, она бы насмешливо посмотрела на него и бросила:
— Вы что?
Нет, такое ребячество было не для них, и Ломон жалел тех из своих знакомых, кто до сих пор предавался подобным увлечениям.
Шесть ферм Алена Ломона были уже прожиты. Можно было предвидеть, что оставшиеся последуют за ними в ускоренном темпе. А Пьержаки были богаты. Роже Пьержака, отца Лоранс, которому пошел седьмой десяток, охватила вдруг неутолимая жажда удовольствий, и ему не терпелось поскорее сбыть дочку с рук.
Как
Ломон женился на Лоранс вовсе не по расчету — утверждать так было бы неверно, — но в то же время и не по любви. Она внесла в его жизнь чувство уверенности, которого ему недоставало, с нею его существование упорядочилось и дисциплинировалось, а это, считал Ломон, было ему необходимо.
Роже Пьержак отдал за дочерью дом со всей обстановкой на улице Сюлли и обязался, пока жив, вносить за него налоги, а также оплачивать двух служанок.
В общем, все остались довольны. Папаша Пьержак получил возможность чаще ездить в Париж, Довиль, Канн и даже принимать у себя женщин. Лоранс же, всегда тяготившаяся известной вульгарностью своего семейства, с радостью перешла в общество юристов и адвокатов.
Ален Ломон, отец, ни разу ни словом не обмолвился по поводу этого брака. Когда сын объявил ему о своем намерении жениться, он лишь недоуменно взглянул на него и пожал плечами.
Лоранс оказалась девственницей, что несколько обескуражило Ломона. Однако в разговорах между собой они никогда не допускали никаких намеков не то что на секс, но даже просто на чувства. Любовницей Лоранс не была. Даже в спальне она оставалась только супругой. Именно так: не любовницей, а спутницей жизни и хозяйкой дома.
Ни ему, ни ей и в голову не приходило откровенно говорить между собой об интимных отношениях; более того, они еще очень долго продолжали быть на «вы» и перешли на «ты» только после того, как Рене, сестра Лоранс, ставшая графиней, приехала к ним в гости и, услышав их церемонное обращение друг к другу, долго хохотала, а потом заявила, что они просто невыносимо старомодны.
В отношениях между собой оба были искренни. Каждый — тут уж Ломон руку отдал бы на отсечение — делал все возможное, чтобы их совместная жизнь была как можно приятнее. После смерти папаши Пьержака, сраженного эмболией во время очередного вояжа в Париж, Лоранс унаследовала третью часть акций отцовского предприятия; разговоров о деньгах между нею и Ломоном никогда не возникало, и она стала распоряжаться собственным состоянием.
Имей они детей, у них, вероятно, сложилась бы нормальная семья. Но они ни разу не говорили об этом. У Рене были дочка и двое сыновей. Ломон и Лоранс как-то гостили у нее в Париже, в небольшом особнячке на улице Сен-Доминик; племянники набросились на Лоранс, она растерялась, не зная, как себя вести, и, похоже, через несколько минут уже устала от их крика.
Зато их очень занимало будущее Ломона, и на обсуждение этой темы нередко уходили целые вечера. Ради этого будущего Ломон перешел из прокуратуры в суд — надеялся на вакансию в Париже.
— Леопольдина, узнайте, пожалуйста, не нужно ли чего-нибудь месье, — раздался в соседней комнате голос Лоранс.
— А вам не жарко, мадам?
Каждый вечер, прежде чем подняться к себе на третий этаж, Леопольдина приходила пожелать Лоранс спокойной ночи. Она заглянула в спальню к Ломону.
— Вы заболели?