Свидетели Времени

Тодд Чарльз

— Все трое были детьми Бейкера?

— Да, иное трудно представить. Эллен — копия матери, а оба сына похожи на Герберта. И рост, и фигура, и оба левши, как отец. С какой стати вы засомневались?

— Я не сомневался. Хотел знать, какие скелеты хранились в шкафу Герберта Бейкера.

Адвокат снова улыбнулся:

— Если бы вы знали Герберта Бейкера, то понимали бы, что у него не могло быть скелетов в шкафу. Он работал шестнадцать лет звонарем у Святой Троицы и всю жизнь честно трудился, пока не заболел, у него не было времени

на женщин, вино и песни. Преданный отец и очень честный человек, — улыбка стала шире, — если хотите, он вел скучную жизнь, как все жители в Остерли.

— Значит, не было тяжкого груза на его совести?

— Единственное, что когда-нибудь волновало Герберта Бейкера, — это болезнь его жены. Она была безнадежно больна, а когда обратилась к доктору, было поздно. Но он все-таки послал ее в Лондон. Туберкулез в последней стадии, который не подлежал лечению. — Гиффорд пожал плечами. — Она была из тех женщин, которые никогда не обращаются к докторам, только при родах, никогда не жалуются, сами о себе заботятся, лечатся своими средствами и умирают безмолвно, не принося никому хлопот, стесняясь, что могут обременить окружающих. Санаторий продлил ее жизнь на два года, и, конечно, никто в семье не пожалел о потраченных на это средствах.

— Санатории дороги. Где такой бедняк нашел деньги?

— Мое мнение — благотворительность. И раньше бывали такие случаи. За три года до этого другой женщине срочно понадобилась операция, и ее наниматель оплатил львиную долю расходов. Благотворитель действовал анонимно, через меня, и она ни о чем не догадалась, была уверена, что все оплатила сама.

— Вы мне очень помогли. И последний вопрос. Оба сына Бейкера воевали?

— Мартин был демобилизован по семейным обстоятельствам, когда здоровье отца ухудшилось, Эллен не могла справиться одна. А Дик был ранен, как я уже говорил. Но рапорты свидетельствовали, что оба честно выполнили свой долг.

Рапорты. Ратлидж знал, как типична эта фраза в военных рапортах, ею прикрывалось все — когда офицер знал слишком мало или, наоборот, слишком много о своем солдате.

Выполнил свой долг… Иногда эти слова покрывали множество грехов. А что, если Герберт Бейкер молил о прощении за сына перед смертью?

Ратлидж покинул контору адвоката и направился было к гостинице, как вдруг рядом с ним остановился огромный автомобиль с шофером в форменной одежде. С заднего сиденья улыбался лорд Седжвик:

— Вы уже обедали?

— Доброе утро. Нет, рановато, пожалуй, для обеда.

Было только одиннадцать тридцать.

— Тогда поедем ко мне пообедаем. А потом Эванс отвезет вас обратно. Мой сын вернулся в Йоркшир, и будь я проклят, если вынесу еще один обед в одиночестве. А миссис Барнет, — он изобразил сожаление, — отошлет меня, если я заявлюсь без предупреждения второй раз за неделю. Или вы уже договорились с ней на сегодня?

Ратлидж

не договаривался.

— Тогда едем, составите мне компанию. С вами мы можем поговорить о чем-то еще, кроме цен на овец и капусту.

Хэмиш предупредил: «Не самая хорошая идея…»

Но Ратлидж после короткой заминки открыл дверцу, заметив мимоходом на ней герб, и залез в машину. Внутри были прекрасная обивка, бархатные подушки и отделка полированным деревом. Седжвик откинулся на спинку сиденья, дал команду шоферу, и машина двинулась по Уотер-стрит. Эванс искусно маневрировал в уличном столпотворении среди повозок, фургонов и телег.

— Есть прогресс в вашем расследовании убийства отца Джеймса? — спросил лорд Седжвик.

«Кажется, слухи разнеслись быстро, — едко заметил Хэмиш, — и ты становишься здесь очень популярен».

— Мы, возможно, нашли убийцу, но пока утверждать рано — инспектор Блевинс проводит определенную работу для окончательного выяснения.

— Я назначил приличное вознаграждение за любую информацию. И надеюсь, что найдется тот, кто захочет его получить.

Ратлидж вспомнил, что и Блевинс говорил о награде.

— Так это вы назначили награду? Скажите, вы были прихожанином отца Джеймса? Хорошо его знали?

— Милостивый боже, конечно нет. Я приверженец англиканской веры. У нас есть своя церковь в Западном Шермане, в моих владениях. Но я всегда в курсе всего, что происходит у соседей. Мне не нравится, когда убивают людей, и я знаю, что деньги развязывают языки. Отец Джеймс был совестливым человеком, все прекрасно о нем отзывались, он сражался за добро в человеке. Я восхищался им. Мы не можем терять лучших. Сколько их так и не вернулось с войны! Я видел, как вы вышли из офиса адвоката. Его брат, Раймонд, был одним из самых лучших парней здесь, и он сложил голову под немецким огнем, как и два клерка… Да, таких много в Остерли.

Они повернули с Уотер-стрит и выехали на главную дорогу. Скоро слева на холме показались, поблескивая на солнце, кремнистые стены церкви Святой Троицы.

— Но это грустная тема, оставим ее, — сказал Седжвик. — Чем занимаетесь в Лондоне, Ратлидж?

— Тем же, что и здесь. Задаю вопросы, собираю информацию, анализирую собранные и найденные улики и ищу мотив.

Хэмиш, который молчал с тех пор, как Ратлидж сел в автомобиль лорда, уточнил: «Он хочет знать — находишь ли ответы».

Седжвик откашлялся.

— Да, ваше дело требует терпения…

Эванс притормозил, пропуская на повороте к церкви фургон с дровами. Впереди, по обочине, шла женщина, голова опущена, лицо скрыто полями шляпы. Ратлидж узнал ее.

И кажется, Седжвик тоже. Она была в длинном пальто и высоких сапогах. Седжвик сказал что-то Эвансу, и, когда они, замедлив ход, поравнялись с ней, Седжвик высунулся в окно:

— Доброе утро, мисс Коннот! Вы идете пешком, что случилось с вашей машиной? Я могу послать Эванса взглянуть.