Светлая полночь
Шрифт:
Джейс и Джулия молча взяли меню и так же молча отказались от журналов, газет и кассет. Джейс Коултон продолжал смотреть на грозовые облака, а Джулия Хейли — на кролика, который все так же безмолвно лежал у нее на коленях.
Спустя некоторое время возникла необходимость диалога, по крайней мере со стюардессой. Ее имя было вытиснено золотом на лацкане, и звали ее Марго.
— Мисс Хейли? — спросила она, посмотрев на карточку, где от руки были указаны реквизиты пассажира. — Вы сделали свой выбор? Что вы предпочтете — омлет,
— Ничего. Благодарю вас.
— Ничего? — с нескрываемым удивлением переспросила Марго.
— Ничего. Благодарю вас, — повторила Джулия.
— Может, что-то хотите выпить?
— Нет, благодарю вас, — пробормотала Джулия в третий раз.
Марго посмотрела на Джейса, которого оторвала от созерцания облаков беседа между стюардессой и мисс Хейли, занимающей место 2В.
— А что принести вам, доктор Коултон?
— Еды не надо никакой. Если вы принесете мне несколько маленьких бутылочек виски, вы можете забыть обо мне до конца полета.
Однако Марго вовсе не хотела забывать об этом сногсшибательном пассажире.
— Вы, кажется, пластический хирург?
— Нет. Травмохирург. А что?
— Я очень хотела бы выслушать ваше мнение.
Она явно говорила о себе. Джейс давно привык к подобным уловкам и лишь улыбнулся.
— Вы хотите лед для виски, доктор?
— Не обязательно.
— О'кей.
Принесли виски для Джейса — шесть маленьких бутылочек, в которых плескалась янтарная жидкость. Джулия уставилась на них так, как до этого он смотрел на ее пальцы, сжимавшие кролика. Уставилась с таким же, должно быть, сердитым выражением, как и он. Тогда.
Джейс заметил ее удивленный взгляд. Тем не менее она, похоже, не замечала его, сосредоточив внимание на поблескивающих бутылочках. В этом взгляде читалась такая тревога, что Джейс неожиданно почувствовал настоятельную потребность ее успокоить.
Он не был алкоголиком. Это была неоспоримая истина. Он пил только в самолетах, когда не нес ответственности ни за кого, кроме самого себя, и лишь тогда, когда перемещался из одного мира в другой, из Чикаго на войну или из снежного настоящего в трагическое прошлое.
Джейс не собирался выпивать все виски. Но даже если за время трансатлантического перелета он опорожнит все шесть бутылочек, его физиология — доктор Джейс Коултон знал — это позволит. При его росте, весе, мышечной массе он легко переработает все до единой молекулы к тому времени, когда самолет совершит посадку.
И сколько бы он ни выпил, этому бледному, трепещущему созданию на месте 2В не следует волноваться из-за того, что она сидит рядом с буйным, невоздержанным, болтливым пьянчугой.
Желание Джейса успокоить ее перебило неожиданно возникшее еще более сильное желание.
— Ответьте мне, о чем вы думаете?
Голос его прозвучал совсем тихо. Удивительно тихо. Мягко и тихо настолько, что она могла и не услышать.
Но
— Что вы сказали?
— Я спросил, — так же тихо повторил Джейс, — о чем вы думаете?
Джейс не был уверен, что она ему ответит. С какой стати ей это делать? Однако она ответила, эта неистовая балерина, причем с неожиданной поспешностью:
— Я думала о том, что вам не следует пить, когда вы подавлены. Ведь алкоголь — депрессант, правда же? Может им быть, во всяком случае.
— Да, верно. Может им быть. Но кто подавлен? Я? — В его темно-зеленых глазах блеснула искорка удивления. И быстро исчезла. Однако глаза продолжали смотреть на Джулию серьезно и пристально. — Или вы?
«Вы, — подумала Джулия. — Вы обижены, угнетены, подавлены». Правда, сейчас она не видела этих признаков. Но раньше-то она их видела, разве не так? Когда он оторвался от созерцания снежных хлопьев. Разве не боль в темно-зеленых глазах прочитала она тогда?
Да, именно так. Джулия хорошо понимала, что он делает сейчас — пытается скрыть горечь и боль за сверкающим фасадом. Все чудесно, утверждал его фасад. Он собирается всего лишь немного выпить, чтобы отпраздновать открытие сезона.
Фасад был великолепный и весьма убедительный, словно Джейс Коултон на самом деле задавался вопросом, уж не она ли чувствует себя подавленной. И беспокоился по этому поводу.
— Я не подавлен, — проговорил он. — И это означает, что скорее всего подавлены вы. Хотели бы вы поговорить об этом?
«Разговорите его», — попросила ее Алексис. И вот сейчас этот мужчина с ледяным взором, проморозившим ее до костей, давал ей такую возможность.
— Наверное, — пробормотала она. — Да. Спасибо.
— Вот и хорошо. Кстати, меня зовут Джейс. А вас?
— Джулия.
— Приветствую вас, Джулия. А это кто? — Джейс жестом указал на кролика.
— Это Флоппи, — прошептала она.
— Привет, Флоппи, — тихо произнес Джейс, почувствовав, как печальная улыбка Джулии резанула его по сердцу. По его сердцу, которое он готов был сжигать каждое Рождество и которое в промежутках между ними оставалось ледяным. Таково сердце Джейса Коултона, лед и пламя — две необитаемые крайности. Но сейчас появилось нечто другое, нечто новое, что заставило его снова задать вопрос:
— Может, вы расскажете мне, Джулия, почему вы подавлены?
Это было необыкновенное предложение. Как будто он и в самом деле хотел это знать, а у Джулии было ощущение, как будто она и в самом деле хочет ему рассказать, почему она когда-то совсем упала духом и алкоголь казался ей единственным средством сохранить рассудок.
— Джулия?
— Мой возлюбленный и я должны были лететь в Лондон вместе. — Произнесенные слова поразили ее, но не его, в особенности то, как она произнесла слово «возлюбленный». — Однако он встретил кого-то еще.