Свет-трава

Кузнецова Агния Александровна

Федя раскрыл определитель, перелистал его с начала и до конца. Травы этой в определителе не было.

– Ох и неполные же наши определители! – вслух вздохнул он. – Такой чепухи, как эта травка, и то нет!

Он закрыл книгу, положил на нее листок, вырванный из записной книжки, и написал:

«Цветы собраны ближе к верху в мутовки. Цветочки белые. Цветок неправильный. Листочки сидячие, продолговатые. Стебель прямостоящий, пушистый. Граней нет. Высота 10 сантиметров. Выкопаны на всхолмленном месте. Запаха нет. Предполагаю, что из семейства губоцветных».

Он поставил дату.

Не спеша развязал веревки, открыл пресс, осторожно расправляя листья, цветы и корень, завернул в газетную бумагу новый экспонат и туда же вложил этикетку. Затем затянул веревками пресс и снова улегся на траву, положив голову на холмик, как на подушку.

– Гей, дружище, будь весел! – вдруг раздался голос Игоря. – Вот как ты работаешь в лесном уединении! Думаю: дай-ка посмотрю, кто на солнце нежится в горячую пору. Не помешаю?

И, не дождавшись ответа, он растянулся на траве рядом с Федей.

– Замерз. Часа полтора из реки не вылезал. Вода – мировая. – Игорь с удовольствием подставлял горячему солнцу спину, босые ноги, мокрую голову. – Ну, сегодня нашел что-нибудь выдающееся?

Федя покачал головой:

– Ничего особенного.

– А я, брат, двадцать страниц из Гегеля на крыше проштудировал. Здорово?

– Не одобряю, – ответил Федя. – Этим ты займешься зимой, в Москве. А сейчас лучше бы ты жизнь изучал.

– Жизнь?! – Игорь засмеялся. – Пусть жизнь изучают люди без полета, а мне ее с крыши видно с Гегелем в руках.

– Ну, не ври! – рассердился Федя.

Другой бы обиделся на товарища, но Игорь спокойно сказал:

– Подумаешь, колхоз! Тут изучать нечего. Вот Вселенную изучить – это сложно…

Федя приподнялся на локтях и, не слушая Игоря, заговорил медленно, четко, как на сцене:

– Приезжаешь ты в Москву, встречаешься с академиком Мышкиным. «А! Игорь Пересветов! Будущий гениальный писатель!» – приветствует тебя ученый.

Федя вскочил, шаркнул по траве босыми ногами, сделал жест рукой, будто снимал шляпу.

– «Что-то давно не видно вас нигде?» – Затем он удачно изобразил Игоря: засунул руки в карманы, отбросил немного назад голову, прошелся взад-вперед широкими шагами и сказал глуховатым голосом: – «Жил в сибирском колхозе, в Семи Братьях». – «О! Это очень интересно! Крайне интересно! Для будущего писателя это просто клад! Скажите, уважаемый, большой колхоз в этих Десяти Братьях?»

Федя изобразил, как ученый, ожидая ответа, с любопытством вытянул шею и приоткрыл рот.

– «Большой! Вот такой!» – Федя важно отставил ногу и выбросил руки в стороны, как бы пытаясь охватить огромное пространство. – «Гм!» – разочарованно сказал академик, – и Федя сделал жест рукой, будто он поправлял очки. – «А какой доход государству дает этот колхоз?» – Федя недоуменно развел руками: – «Еще… еще не подсчитали…» Академик удивлен, даже возмущен. Его брови взлетели вверх. Он спрашивает уже придирчиво, как отстающего ученика: «Скажите, молодой человек, какие новые методы применяются в колхозе по выращиванию молодняка? Меня это крайне интересует. А вы, конечно, не раз бывали на фермах?» – Федя выхватил из кармана платок, наспех вытер лоб, нос, шею и, заикаясь, сказал: – «Простите, Иван Борисович,

я опаздываю на лекцию». Вот так ты видишь жизнь с крыши с Гегелем в руках!

Игорь от души посмеялся над Фединым представлением, а потом замолчал и задумался. Феде показалось, что не зря он разыгрывал в лицах диалог академика с Игорем.

Показывая на холмик, на котором лежал Федя, Игорь сказал:

– Эх ты, ученый-практик, всю богородскую траву помял!

Федя взглянул на траву с белыми цветами, образец которой он недавно положил в пресс.

– Это не богородская трава. У богородской травы цветы розовато-сиреневые, она много меньше и очень ароматная, а это ничем не пахнет.

Он сорвал травку и снова стал разглядывать ее.

– А в самом деле походит, очень походит на богородскую!

И вдруг он вспомнил слова Савелия Пряхина, сказанные им однажды, что свет-трава походит на богородскую, только выше ее, без запаха и цветет белым и розовым цветом.

Он наклонился к холмику и увидел, что некоторые стебли этой травы были покрыты не белыми, а бледно-розовыми цветами.

У него задрожали руки, дыхание стало осторожным, как будто он боялся кого-то спугнуть. На лбу и на носу выступили мелкие капельки пота.

– Что с тобой? – спросил Игорь, беспокойно приглядываясь к товарищу. – Заболел?

– Нет, Игорь, не заболел. Мне кажется, что это свет-трава.

Игорь вскочил на колени и закричал:

– Давай скорее лупу!

Федя растерянно сунул ему в руки лупу, словно Игорь мог установить, подлинно ли это свет-трава.

Игорь положил траву на ладонь и долго разглядывал ее через лупу, пожимая плечами и вздыхая от собственного бессилия.

– Ну, Федька, надо же что-то делать! Я чувствую, что это самая настоящая свет-трава, безо всякой подделки! Может быть, выкопаем весь этот холмик и унесем с собой?

– Чудак! – улыбнулся Федя. – Да ее везде полно! Нет, не то ты говоришь. Надо немедленно ехать к старику Пряхину.

Глава двадцать девятая

В любое время дня все привыкли видеть Савелия Пряхина во дворе, под навесом. Он обычно сидел на низкой скамье, собирал новые, пахнущие свежим кедром кадушки или же надевал обручи, кое-где прихваченные рыжей ржавчиной, на старые, почерневшие в хозяйстве ушаты.

Теперь в беспорядке лежали под навесом недоделанные кадки, валялись обручи и гладко обстроганные доски, заготовленные для днищ. Сиротливо стояла пустая скамья, а Савелий Пряхин лежал на столе, возле окон, торжественный и строгий, с выпростанной из-под белой простыни длинной седой бородой и сложенными поверх нее худыми руками.

Он давно пережил и детей своих и товарищей. Смерть старика не была неожиданной, и все же внуки и правнуки, соседи и просто знакомые встретили ее с глубокой печалью.

Поддаваясь общему настроению, у изголовья умершего плакала и Саня. Думала она в этот момент о том, что Савелий Пряхин знал ее прапрадеда. А для нее, как в далеком сне вспоминающей отца и мать, это было очень дорого.

Рядом с Саней часто сморкался в большой клетчатый платок Федя. Он жалел жизнелюбивого старика Савелия.