Свет-трава
Шрифт:
– Перерыв на обед. Ухожу с Марией Владимировной на озеро.
У Маши отлегло от сердца. Она поняла, что Никита Кириллович стремился поговорить с нею наедине.
Но уйти вдвоем оказалось невозможным. Машу заметили. Бросая лопаты, подходили мужчины, из соседней теплицы бежали женщины. Они обступили ее, рассказывали о новостях в Семи Братьях. Так, разговаривая, все вместе и вышли за деревню, к новому озеру.
Никита Кириллович и Маша, как весной прошлого года, снова стояли на взгорке. В этот день им так и не удалось остаться вдвоем, но они то и дело
Маша смотрела вокруг и не верила собственным глазам. Там, где год назад торчали чахлые кусты голубицы и жимолости, где из мутной, подернутой тиной воды между голыми кочками, поросшими мохом, поднимались стройные камыши да разлетались оттуда по деревне, по полям, по лесам полчища комаров и мошек, лежало спокойное озеро.
Было оно еще до странности чужим среди изгибов реки, холмов и низин, к которым из года в год, из десятилетия в десятилетие привыкали деревенские жители.
Своими руками рыли сельчане землю, забивали сваи, строили плотины и возили гравий, но все же теперь, стоя на взгорке, искренне удивлялись они, что по их собственной воле раскинулся за деревней водный массив.
Маша остановилась рядом с Никитой Кирилловичем, не скрываясь от людей, взяла его под руку и снизу вверх заглянула ему в лицо взволнованными, любящими глазами. Брови Никиты Кирилловича вздрогнули, но он не оторвал взгляда от озера, а только движением, чуть ощутимым для Маши, прижал к себе ее руку.
Глава двадцать восьмая
В конце июля в Семь Братьев приехали Федя и Игорь. До этого почти месяц провел Федя на практике в районе Зеленого озера. Игорь не собирался на каникулы приезжать в Сибирь, но в середине лета «свалился как снег на голову» в родной город. Он побыл двадцать дней с родителями, и опять его потянуло в Семь Братьев.
Саня тоже находилась в отпуске и ежедневно бывала в Семи Братьях.
Второй год Федя и Саня все свободное время проводили вместе. Зимой по воскресеньям Саня приезжала в город. Часами они занимались в библиотеке. Радостно было от сознания, что они вместе, рядом.
Зимой они катались на коньках. По горам рудника ходили на лыжах.
На коньках и на лыжах Саня каталась лучше Феди.
Легко и быстро скользила она по льду в белой шапочке и пушистом белом джемпере. В свете огней и блеске снега Саня казалась Феде снежной королевой из сказки.
Ей доставляло удовольствие все время ускользать от Феди. Убегала она от него и в лесу. И он мчался по ее лыжне взволнованный и счастливый, спускался в овражки, падал и терял лыжи. А на горе звонко разливался по лесу Санин смех.
Федя гонялся за ней между стволами заиндевевших деревьев, и они осыпали его снегом. А впереди скрипели лыжи и мелькала снежная королева в белом джемпере, в белой шапочке, с яркими, как пламя, щеками и зелеными звездами глаз.
Иногда Саня с Федей ходили в театр. Брали билеты на второй или третий ярус. В темном зале они боялись коснуться
Они расстались в июле. Федя уехал на практику. Они скучали друг о друге и каждый день писали длинные ласковые письма, которые постороннему могли бы показаться смешными.
Встретились они уже в разгар знойного лета в Семи Братьях.
Снова ожил старый дом на пасеке. До полуночи светились щели оконных ставен, на террасе слышались оживленные голоса, смех, песни, музыка.
Старики с удовольствием проводили время вместе с молодежью: принимали участие в разговоре, пели песни. А Наталья Родионовна, случалось, разойдется, таки спляшет под Федину залихватскую музыку.
Лес был заветным местом для Феди с раннего детства. Как только обступали его зеленые холмы, усеянные пестрыми цветами, как только доходило до его слуха мелодичное пение реки Звонкой, все тревоги, волнения затихали и сердце наполнялось радостью.
Он начинал петь. Шел и пел. Стоял и пел. Работал и пел. Иногда он доставал из кармана тетрадь, наскоро набрасывал на листе пять дрожащих линеек и записывал рожденный мотив. Часами он мог стоять над рекой и слушать ее звонкий голос. Он прижимался к стволам деревьев, сдерживая дыхание, пересвистывался с птицами.
«Мне хорошо! – свистела птичка. – Видишь, какой простор вокруг!»
– Мне тоже хорошо, – отвечал ей Федя, – это не только твой, но и мой простор!
На зеленых лужайках, на отлогих песчаных берегах он ложился на спину, закидывал за голову руки и смотрел в ясное небо, чуть зеленоватое, как Санины глаза. Оно улыбалось ему холодной вечной улыбкой и куда-то манило.
В лесу Федя мог находиться по целым дням. Он забывал о еде, не замечая усталости, с утра до вечера ходил и ходил по холмам, далеким извилистым берегам, с трудом пробирался в густой чащобе.
Однажды он вышел на поляну, заросшую такой массой отцветающих жарков, что она, казалось, горела огнями. Был ясный безветренный полдень. Федя осторожно положил на траву пресс с заткнутой за его веревки остро отточенной стамеской, рядом бросил потрепанный определитель, снял ботинки и с наслаждением вытянулся.
Вокруг стояла высокая некошеная трава с круглыми и продолговатыми листьями с такими замысловатыми вырезами, что невозможно было оторвать от них глаза.
Густая трава расступалась, над ней приподнимались небольшие холмики. Дальше возвышались пестрые стволы тонких берез и заросли папоротника. Там снова начинался лес.
На ближайшем холмике росла мохнатая травка с мелкими белыми цветами. В Федином гербарии ее не было. Федя протянул руку и сорвал травку. «Какое же у нее название?» – подумал Федя, поднялся и стамеской осторожно выкопал растение, отряхнув землю. Корень оказался маленьким, с незначительными боковыми ответвлениями.
Через лупу Федя долго, внимательно изучал растение. Крошечные, почти бесформенные цветки теперь казались большими. В изящном белом венчике, окаймленном зеленой чашечкой, заметны стали мохнатые тычинки с желтой пыльцой.