Свет-трава
Шрифт:
– Товарищи! – обратилась Татьяна Филипповна к студентам. – Я вижу, что перерыв вам не требуется. Давайте сядем по местам и продолжим беседу.
Федя сел за стол рядом с Татьяной Филипповной, а его место за кафедрой занял оппонент Баранов. Он был настолько мал, что из-за кафедры студенты видели только густые волнистые волосы да верхнюю часть лица с очками в широкой роговой оправе.
– Я с большим интересом слушал доклад Федора Власова, – начал он, – но не о том хочется говорить мне, что докладчик изучил тему свою отлично, затратил очень много времени для этого. Мне, наверно как и всем, хочется
И он предложил ботаническому кружку университета включить в план своей работы поиски свет-травы.
После Баранова за кафедрой кричал и жестикулировал третьекурсник-биолог Ожогин. И хотя никто и не думал спорить с ним, он доказывал, что многие лекарства производятся из растений и поэтому на поиски свет-травы надо обратить серьезное внимание.
Свет-трава захватила и Сашу Мартынова. Он не умел говорить длинных речей, поэтому на кафедру не вышел, а просто встал, поставил перед собой стул и, сгорбившись, оперся на него.
– Предлагаю отменить практику первого курса на Зеленом озере и выехать в Семь Братьев на поиски свет-травы, – сказал он таким тоном, точно прочитал приказ.
Все засмеялись.
Саша Мартынов подождал, пока в кабинете стало тихо, и с упреком обратился к Феде:
– Что же ты мне раньше ничего не говорил о свет-траве?
Громкий смех опять раскатился по кабинету.
На кафедру поднялась рыжеволосая Зинаида Крылова.
– Товарищи, у меня такое впечатление, что все мы вместе с докладчиком сошли с ума! – резко сказала она.
– За такие слова нужно просить извинения! – раздался возмущенный девичий голос.
– В моем воображении не укладывается, – не обращая внимания на реплику, продолжала Крылова, – как может в наши дни сказка стать смыслом жизни! Это я говорю тебе, Власов. Ты просто чудак и романтик. У тебя в голове путаница. Да моя бабка тебе десятки таких сказок расскажет! Фантастическая свет-трава – это вредная затея!
Поднялся такой шум, что Николаева принялась стучать карандашом о графин с водой. Федя с удивлением смотрел на студентов. Давно ли его наградили за доклад дружными аплодисментами, теперь же среди слушателей чувствовалась разноголосица. Зинаида Крылова не была в одиночестве.
– Правильно, Зина! Верно! – поддержали ее с мест.
Федя пожалел, что с таким жаром говорил здесь о свет-траве.
После Крыловой выступала студентка Мергенова.
– Выступление Крыловой производит впечатление личного выпада против Власова, – сказала она. – Мне тоже кажется, что Власов не во всем прав, в частности – в своей оценке легенды. Он, по-моему, преувеличивает ее значение. Но проверить легенду необходимо, лишь после этого можно отрицать ее совершенно.
После Мергеновой выступили еще несколько членов ботанического кружка. Они одобрительно отозвались о проделанной Федей работе и предлагали помочь ему в изучении растительности района.
С напряжением ждал Федя выступления Татьяны Филипповны.
– Давайте рассуждать так, – начала она. – Мы решили, что легенда не имеет оснований, и отбросили ее в сторону. А вдруг мы ошиблись? Ошибка эта будет очень дорого стоить. Возьмем другой вариант. Мы решили искать свет-траву, но тоже ошиблись. Ошибка эта не принесет нам ничего, кроме разочарования, но
Татьяна Филипповна поддержала предложение Баранова о том, чтобы внести в план работы ботанического кружка поиски свет-травы. Предложение Мартынова она отвела, так как практика утверждена по учебному плану и в районе Зеленого озера размещена биологическая станция университета.
– Я предлагаю, – заключила Татьяна Филипповна, – поручить Власову летом выехать в Семь Братьев и продолжить свою работу.
Так и решили. Федя быстро собрал свои тетради и листы с экспонатами. Он обещал Сане сегодня же позвонить по телефону, рассказать обо всем, что было на кружке, и поэтому очень торопился.
Глава десятая
В родовом дневнике Кузнецовых Федю больше всего взволновали записи Петра Яковлевича. Феде трудно было представить жизнь подневольного крепостного крестьянина.
Детство мое до 8 лет текло без особенных замечательных происшествий, кроме только двухкратной опасности для жизни, а именно – по резвости своей я упал в колодец и в реку. Из колодца вытащил меня родитель мой, а из реки женщина, полоскавшая белье, – писал Кузнецов. – С 8 лет я начал учиться грамоте. Первейшей наставницей и учительницей моей была моя родная сестра, очень любившая меня. Под ее добрым наблюдением в течение одного года я научился читать псалтырь.
Способности к учению у меня находили редкие, и в 1834 году графиня Софья Владимировна разрешила отдать меня в Ильинское приходское училище, где я учился пять лет. За сие время за успехи и отличное поведение я получил четыре Похвальных листа от училищного начальства и в дар книги.
Мечтал я ехать учиться в Санкт-Петербург, в горнозаводскую школу, но крестьян туда не принимали.
Федю поразила смиренная фраза: «Но крестьян туда не принимали». Неужели этот факт не вызвал в душе мальчика обиду и протест? Но юноша Кузнецов продолжал писать в своем дневнике совершенно спокойно:
Графиня Софья Владимировна была довольна мной и назначила меня для занятий по письменной части в вотчинское правление.
Недовольство действиями ее сиятельства прорвалось на трех страницах, где Кузнецов описывал, как его, четырнадцатилетнего мальчика, графиня оторвала от родного дома и направила работать на Билимбаевский завод.
Истинное удовольствие получил Федя, читая следующие строки:
20 лет от роду, находясь все в том же Билимбае, я жил под кровлей служителя Билимбаевского завода – доброго моего благодетеля Кузьмы Ларионовича Кольцова. Этот человек имел здравый рассудок. Через беседы с ним на многое открылись глаза мои. Навсегда буду ему благодарен.