Сваня
Шрифт:
Мужики соглашались и изумлялись европейской широте познаний Герасима Балясникова, родного их односельчанина.
По вечерам с женой было то же самое. Зинаида привыкла к Сване, привязалась к нему как к собаке, и ее интересовало все.
— Гераська, — просила она растолковать, — почему эт у лебедей ноги сзади. Так же ходить тяжело. Вон как переваливается баженый [3] . Что, нельзя посередке было отрастить?
— Понимаешь, — терпеливо разъяснял Герасим, — это чтобы в полете ноги не мешали, не тормозили полет. Вишь, как
3
Б а ж е н ы й — бедняга, бедолага (местн.).
Что-то в этих объяснениях Зинаиду устраивало, что-то нет.
— Слышь, Герась, — интересовалась она, — а правда, что если подругу в полете убьют, то и друг ее тоже на землю сиганет, разобьется, значит?
Герасим ничего тут не придумывал, аргументировал данными науки.
— Последние изыскания ученых, — констатировал он, — свидетельствуют, что это не так.
Зинаида не верила.
— Много они понимают, твои ученые, сидят там зады протирают, кабинетчики… Наш бы Сваня точно сиганул.
Герасим не спорил. Он к лебедю относился точно так же, как и жена. С уважением.
Шины и повязка давно были сняты. Фельдшерица Минькова твердо заверяла, что рана заросла, крыло теперь здоровое. Но и Герасим, и Зинаида сильно сомневались: сможет ли Сваня летать?
Прогулки совершались регулярно, хотя и стояла зима. Но Герасим где-то вычитал, что лебеди выдерживают температуру до минус сорока. И в любой более менее теплый день они выходили в огород: надо было тренировать крыло, готовить Сваню к весне, к перелету.
Сваня гулял с удовольствием. Важно переваливался с боку на бок, подминал снежок, похрустывал. К хозяевам, особенно к Зинаиде, настолько привык, что давал себя гладить и теребить спину за крыльями. Голова его от удовольствия при каждом поглаживании смешно склонялась все ниже и ниже к земле, глаза сонливо щурились.
— Как собака, — смеялась Зинаида, — умора с ним, ей-богу.
И впрямь по манерам походил он на собаку.
Герасим выходил к нему, гуляющему по снегу на огороде, всегда пряча при этом в руке какое-нибудь лакомство, и звал, как дворнягу какую:
— Свань, Свань! Сванька…
Лебедь вытягивал вверх шею, столбенел на мгновение, потом колотил в воздухе крыльями, тем выражая свой восторг, кричал скрипуче и пронзительно: «килклии, клинн!».
Склонял к земле клюв, выгибал дугой шею, расставлял крылья и чуть не бегом ковылял к хозяину. Подходил вплотную, ждал, когда его погладят, потом осторожно просовывал клюв в ладонь…
Иногда, чтобы потешить народ, Герасим выходил в деревню на короткие прогулки вместе со Сваней. Кто встречался на дороге, разевал рот, кто глядел в окно, упираясь лбом в стекло так, что вот-вот выдавит. Зрелище невиданное: впереди неспешно, не оглядываясь, идет Герка Балясников, а позади его — хошь — верь глазам, хошь — не верь — вышагивает, торопится, не отстает большая белая птица. Народец катается со смеху. Вот же, едри его, собака, да и все! Форменная собака!
Стоял
— А летать-то он не разучится у нас? — начала вдруг волноваться Зинаида как-то вечером. — Весна уже вот-вот, а он вдруг не заможет?
— Чего эт, не заможет? — не соглашался Герасим. — Что он у нас, рахитный какой? Заможет, по всем статьям. Завтра проверим.
На другой день прямо с утра он выгнал Сваню с повети и пошел с ним на море. Здесь больше года назад сломалась об лед его мечта взлететь в воздух.
С востока поддувал знобкий, неровный ветерок. Зинаида на лед не пошла, остановилась у бани, стала смотреть.
— Ну, давай, Сваня, не подведи хоть ты.
Герасим обхватил лебедя, поднял на вытянутые руки и побежал против ветра, будто запуская змея. Пробежал метров десять и подбросил Сваню в воздух. Тот расправил крылья, часто ими замахал и стал падать. У самого льда все же выправился, какое-то время летел над самым льдом, начал потихоньку набирать высоту и вдруг как-то резко взмыл вверх. Сделал маленький круг, потом побольше.
— А-а-а, — завизжала Зинаида от великой радости.
— Ура-а-а! — закричал Герасим, сорвал с головы шапку, замахал над головой.
Сваня летал недолго. Наверно, ему было холодно там, в вышине. Он вскоре длинно спланировал и сел на лед метрах в ста пятидесяти.
— Сваньк, Сваньк! — начали приманивать его Зинаида и Герасим.
Но он пошел к ним не сразу. Некоторое время сидел неподвижно. Наверно, отходил от восторга полета, который так давно не испытывал.
— Сванюшка-а!
Лебедь потихоньку заковылял к хозяевам. Шел он враскачку, но степенно и твердо, как ходят победители. Голову нес гордо на вытянутой вертикально шее. Таким гордым он еще не бывал.
— А я те што, Зинка, а! А ты — все крыло-о сломается, да не смо-ожет он! Эт Сванька-то и не сможет?!
Рот у Герасима маленько кривился. Он напился своей радости вдосталь, через край, радость его распирала. Герасим в этот момент похож был на человека, который крепко верил во что-то светлое, сильно нужное всем, верил, когда остальные уже разуверились, наломался, намучился в этой вере, наспорился с другими и с самим собой, а потом все же победил, хлопнул об землю шапкой и заявил всему миру: «Ну что, мол, говорил же я…». И никто не возразил ему: человек выстрадал свою правду.
8
Зиму прогоняют три ветра: юг, запад да шелонник. Теплые, порывисто-сильные, уверенные в своей побеждающей мощи, они осеняют покрытую снегом землю благодатью южных краев, размывают мертвенную стылость зимы, ломают и растапливают морской лед, прогоняют его от берега. И море, освобожденное, распахнутое, шуршит и рокочет острыми, молодыми валками, будоражит людей густотой и яркостью обретенных вновь красок. Как фантастические белые пароходы, явившиеся из неведомых и прекрасных сказок, высятся на его горизонтах айсберги — глыбы океанского льда.