Свадьбы

Вакуловская Лидия Александровна

Олимпиада Ивановна принялась спокойно перекалывать шпильки в голове, поправляя распавшийся на затылке пук седеющих волос.

На крыльцо выбежал внук.

— Баб, а где деда? — спросил он. — Пусть включит телевизор, сейчас «В мире животных» начнется.

— Иди ко мне, Игорек, — позвала его Олимпиада Ивановна.

Она усадила внука рядом, погладила по зачесанной головке.

— Твой дедушка пьяница, — доверительно сказала она ему. — Он опять пошел в погреб пить вино. Ты никогда не бери с него пример. Всегда слушайся меня, я у тебя хорошая бабушка. Я хочу, чтоб дедушка переписал «Победу» на твоего папу, и папа этого хочет, а дедушка жадничает. Ты понял, что хочет бабушка?

— Все понял, — ответил

внук.

— Только ты никому из чужих не говори, что твой дедушка пьяница. Сам знай, а другим не говори, иначе они будут над нами смеяться.

— Я никогда не говорю, — ответил внук. — Мне и папа не велит ничего говорить.

— Умница, — похвалила внука Олимпиада Ивановна. И, взяв его за руку, сказала: — Пойдем, я сама включу тебе «В мире животных».

9

Татьяна Пещера, в прошлом бухгалтер «Райплодоовощторга», посещала церковный хор по желанию. Не то что городской. В городском стоило пропустить две-три репетиции — и непременно услышишь: «Пещера, кончайте нарушать дисциплину. Или ходите регулярно, или мы вас отчислим». В результате строгий руководитель отчислился первым: сбежал в Нежин, бросив хор на произвол судьбы.

В церковном хоре порядки были иные: никто никому не выговаривал, никто не требовал являться на каждую службу. Захотелось Татьяне Пещере сходить попеть — пошла, а нет такого желания — не пошла. И Татьяна Пещера посещала церковь, сообразуясь со своим желанием, в основном же по большим праздникам. Большие праздники были у нее выписаны по числам в тетрадку, имелись у нее и отдельные тетрадки со словами икосов, тропарей, величаний и всяких молитв, предназначенных для пения хором. Так что Татьяна Даниловна в любой праздник могла явиться в церковь во всеоружии: с нужной тетрадкой, то есть с текстом, соответствующим прославлению данного праздника, и влиться в ряды хористов.

Девятнадцатого августа, на спас, Татьяна Даниловна провела в церкви полный день. Вдоволь напелась, потом смотрела, как батюшка Павел, обходя вокруг церкви, кропит святой водой яблоки, груши, мед и цветы, щедро разбрызгивая малярной кистью святую воду, налитую в алюминиевый чайник. Татьяна Пещера тоже подставила батюшке Павлу корзинку с десятком яблок и груш, и он по знакомству, как божьей хористке, так тряхнул кистью, что освятил не только корзинку, но и руки, платье и туфли Татьяны Даниловны. Потом она поговорила с матушкой Феодосией, которую хорошо знала. Матушка рассказала ей, что ждет в гости сыновей: младшего за хорошую службу в армии наградили десятидневным отпуском, а старшему и без награждения положен отпуск. А Татьяна Даниловна рассказала матушке, что страдает бессонницей, и та посоветовала ей пить на ночь отвар сон-травы. Потом Татьяна Даниловна поговорила с одним-другим, с третьим — десятым, в результате чего прозевала автобус. Пришлось возвращаться из Гороховки пешком, а новые туфли жали, и Татьяна Даниловна приковыляла домой с туфлями в руках и с кровавыми волдырями на обеих ногах.

Теперь Татьяна Даниловна сидела дома, лечила водянки на ногах и шила сестре Насте сразу два платья к свадьбе сына — кримпленовое и крепдешиновое (первое Настя собиралась надеть в первый день свадьбы, второе — на другой день). Как портниха Татьяна Пещера тем отличалась от других портных, что делала бесчисленное множество примерок и заставляла своих заказчиц по часу и по два выстаивать в напряженной позе, пока она на них подгоняла, сметывала и переметывала. Зато получалось не хуже, чем в столичном Доме моделей. А поскольку женщины городка Щ. тоже жаждали выглядеть по-столичному, то у Татьяны Даниловны не было отбою от модниц. Однако церковный хор, поглощавший немалую долю ее свободного пенсионного времени, не позволял ей целиком и полностью посвятить себя швейной машинке,

и многим приходилось отказывать. Возможно, этим-то и объяснялось резкое разностилье в одежде женщин городка Щ., где допотопные фасоны, к сожалению, заметно превалировали над криком последней моды.

Все это рассказано лишь для того, чтобы читателю стало ясно, что Татьяна Пещера ни в коем разе не собиралась посетить церковь в ближайшую субботу. Во всяком случае, в четверг еще не собиралась. Но в пятницу ее внезапно навестила Харитина Стародуб, моложавая старушка семидесяти пяти лет, недавняя приятельница Татьяны Даниловны по церковному хору. У старушки Харитины Стародуб было отлично сохранившееся сопрано, которое сохранилось, как она сама считала, потому, что она никогда не болела. А не болела она, как она сама считала, потому, что никогда не простужалась. А не простужалась потому, что никогда не застужалась. А не застужалась потому, что тепло одевалась. И, словом, Харитина Стародуб сообщила Татьяне Пещере, что встретила сейчас в промтоварном матушку Феодосию, та сказала, что в нынешнюю субботу состоится два венчания, и еще сказала, что было бы славно, если бы лучшие голоса (Харитина Стародуб и Татьяна Пещера, естественно, были лучшими голосами) пришли в церковь.

Лестный отзыв матушки Феодосии, а также, тот факт, что венчание в церкви случалось не часто, заставили Татьяну Даниловну, невзирая на незажившие водянки, срочно закончить Насте оба платья и в субботу отправиться в Гороховку.

В этот день венчались сразу две пары.

Сперва батюшка Павел, облаченный в парчовую ризу, подвел к алтарю первую пару. Хор пропел: «Гряди, гряди, голубица», что означало: «Приди, приди, девица», и умолк, ожидая, когда батюшка приведет к алтарю Другую пару, чтоб снова пропеть: «Гряди, гряди, голубица» и затем надолго умолкнуть, позволяя батюшке в тишине свершать ритуал.

Стоя на возвышении для хористов, Татьяна Даниловна с интересом разглядывала молодых, которые были далеко не молодыми, а этак лет под пятьдесят каждый. И зашептала на ухо старушке Харитине Стародуб, спрашивая, отчего «молодая» без положенной фаты, отчего нет шаферов и нет светелочки, то есть маленькой девочки, несущей венчальную свечу впереди молодых? Харитина Стародуб, будучи хористкой с многолетним стажем, стала шепотом объяснять, что у «молодых» не первое замужество, а раз не первое, то так и полагается. Но тут она прервала себя и затянула высоко-высоко: «Гряди, гряди, голубица», так как к алтарю подошла вторая пара, с шаферами и со светелочкой.

И тут Татьяне Пещере показалось, что вторая невеста, которая выгодно отличалась от первой чудесным белым платьем, фатой с длинным шлейфом и белым восковым венком на голове, что эта невеста ей знакома. Татьяна Даниловна полезла в сумочку за очками, ибо была немного близорука, надела их и теперь уже ясно увидела, что не ошиблась: венчалась Поля Огурец с ихней улочки, дочь Таисии Огурец. (Так как Татьяна Даниловна последние дни лечила свои водянки, шила сестре платья и не выходила на улицу, до нее не дошли даже отдаленные слухи о предполагавшемся венчании Поли Огурец.) На радостях Татьяна Даниловна стала тихонько рассказывать свободным от пения хористам, кто такая Поля, кто ее мать, кто ее дядя и прочее, прочее.

Тем временем батюшка Павел делал свое дело: читал венчальные молитвы, подносил молодым для поцелуя золотые венцы и икону, водил их вокруг аналоя, надевал им на руки кольца, подносил чашу с вином, спрашивал, по доброй ли воле венчаются рабы божьи Полина и Андрей, Агния и Алексей (так звали вторую пару), часто повторял: «Жена да убоится мужа своего», — в общем все шло как надо. И дошло до того места, когда пробил час появиться родителям молодых. Они появились с иконами, покрытыми рушниками, и Татьяна Даниловна тотчас снова полезла в сумочку за очками, потому что ей показалось…