Сушковы
Шрифт:
– Что за сказки ты рассказываешь, Колька? – рассмеялся Платон. – Ты это серьезно мне говоришь или тебе приснилось сегодня от угара в овине у Степана? Под «уничтожением старого» ты что подразумеваешь, интересно?
– Уничтожение – это уничтожение, – строго ответил Николай, не обращая внимания на смех брата. – Что тут можно иное подразумевать.
– То есть ты хочешь убить меня, мою жену, моего сына, и от этого жизнь народа тут же станет лучше?
– Ты берешь через край, но в целом суть ты высказал правильно, – мрачно выдохнул Николай.
– То есть все, кто не примет вашу идеологию «новой» жизни, будут расстреляны?
– Почему же так радикально?
– Ну да, – тихо про себя стал говорить Платон, не обращая внимания на дальнейшие слова брата, – вот значит, почему вам Христос не угодил, а ведь он был больший коммунист, чем вы, так называемые большевики….
– Бога нет, – услышав слова Платона, прервал свою речь Николай, – а все церкви мы разрушим и вместо них построим школы, библиотеки, большие дворцы для народа….
– Конечно, – перебил его громко Платон, – Бог запрещает убивать, а у вас впереди постоянная война со своими ближними – это будет ваш мир без войны. Вам нужно море крови, чтобы потом посреди этого моря построить райский остров, так? Ты, Колька, что-нибудь читал про Французскую революцию, а?
– Да, а что? Это – великий пример для нас.
– Изучи на досуге потом, когда вместо церкви построишь библиотеку, чем она закончилась. Если вам все же удастся взять власть в стране, то вспомни наш этот разговор, когда твои же «товарищи» объявят тебя врагом и запихнут твою глупую голову под гильотину.
Николай встал и злобно пронзил взглядом своего брата.
– Иных слов я от тебя и не ожидал, – сказал он и зашагал в сторону овина Семена.
– Ладно, – спокойно вздохнул Платон, – я так понял, что скоро ты придешь меня убивать вместе с твоим другом Яном.
От этих слов Николай встал как вкопанный и стал ждать, что скажет брат еще.
– Только зачем ты позволил Семену вырубить кусты сирени и шиповника, посаженные Катей, а, Колька? – продолжил Платон. – Они-то чем помешали делу твоей революции? Межу, проложенную нашими родителями, тоже почему-то порушили вместе с Семеном: была красивая тропинка, приятная беседка среди зарослей сирени – почему, чтобы что-то сделать, вам обязательно нужно все вырубать?
Николай так и не повернулся лицом к брату: простояв с минуту спиной к нему, ничего так и не сказав в ответ, он заторопился прочь и скрылся за постройками соседа Семена.
Платон, проводив взглядом Николая, остался сидеть, погруженный в тяжелые, хаотично сменяющиеся друг за другом, мысли. То, во что фанатично верил Колька, казалось абсолютно фантасмагоричным, но разве мог хоть один человек в здравом уме не только в Российской империи, но и во всем мире, еще год назад даже предположить, что царь вот возьмет и откажется от престола? Но это произошло! И Николай так твердо говорил слово «мы», когда речь зашла о власти в стране, что Платон даже сжался от этого слова во время разговора с братом, словно попал под тяжелый пресс. Неужели они почти уже взяли действительно власть в государстве в свои руки? Он между делом в свое время пытался вникнуть в идеологию социал-демократов, но посчитал ее совершенно утопической, особенно в такой патриархальной стране, как Россия. Да, они убили царя Александра Второго, потом убили его пятого сына, Сергея Александровича, но эти террористические акты, на его взгляд, лишь говорили о том, что такие люди никогда не могут стоять у власти. И вот не кто иной, а его родной
Много чего передумал Платон, сидя на старой импровизированной скамье под старой черемухой. Вот уже и мелкий дождь заморосил, а он, погруженный в глубокие мысли, не замечал ее. Только знакомый звук подъезжающего тарантаса привел его в себя. Платон вскочил со своего места и быстрым шагом заторопился, огибая свой дом с левой стороны, навстречу Матвею и Петру Кирилловичу.
– Что-то про твою княжну пока ничего не слышно, – чтобы не отвлекать Матвея упоминанием о его матери, сказал тихо Петр Кириллович, слезая со своей повозки.
– Может, с Таубе что-нибудь случилось? – неуверенно ответил Платон, подхватывая с сиденья своего сына. – Хотя мы вроде бы приняли в расчет все возможные задержки в пути. Если и сегодня их не будет, то, думаю, завтра надо будет что-то предпринимать. Может, даже сам съезжу до Уржума, если, Петр Кириллович, ты дашь мне свою коляску.
– А верхом не разучился ездить? Так, если уж надумаешь поехать в Уржум, будет проще. Видишь, мелкий дождь чуточку заморосил – тарантас будет вязнуть в грязи. Да и стоит ли ехать: вдруг вы разминетесь по дороге, а? Как ты думаешь? Впрочем, не мне тебя учить.
– Пойдем, отец, в дом, – ответил Платон, направляясь с Матвеем в руках к боковой калитке, – я сейчас открою ворота, а ты заезжай внутрь. Ты хоть сейчас, надеюсь, задержишься с нами до вечера? О многом мне с тобой надо переговорить, Петр Кириллович.
Малинин, покачивая горестно головой, тяжело вздохнул и, взяв за узды своего коня, стал ждать открытия ворот.
Платон вскипятил небольшой свой дорожный самовар и выставил на стол. За это время Петр Кириллович разобрал два короба с едой, которые он привез с утра, затем занес из тарантаса еще два холщовых мешка и туески с медом и вареньями. Все это время оба мужчины молчали, и только маленький Матвей, подходя поочередно то к отцу, то к гостю, постоянно спрашивал о разных несущественных пустяках, как и положено любопытному ребенку. Уже сев за стол, Платон и Малинин молча налили чай и также молча стали пить его из стеклянных стаканов.
– Что ж мы, Платон, как на похоронах, ей-богу! – нарушил первым напряженную тишину Петр Кириллович. – Рано еще хоронить Россию и нас вместе с ней.
– Да вот все один к одному…, – начал Платон, но, задумавшись, снова замолк.
– Да-а, положение, конечно, очень странное: тысячу лет жили с царями и никогда такого не было, чтобы он взял вот так и отказался от престола. Убивать – убивали, но вовсе без царя на Руси никогда не жили. Надо бы постепенно что ли… Ну, хоть для церкви должность патриарха бы ввели! Такой разброд и шатание уже началось, а что будет дальше – одному Богу известно…. Ты, Платон, с братом виделся, нет?