Супостат
Шрифт:
— Я бы не стал на это надеяться. Супостат не настолько примитивен. Чего стоит один лишь способ устранения Чертоногова. Согласитесь, он поступил весьма остроумно.
— Да, — отставив в сторону пахнущий ромом чайный стакан, кивнул Филиппов. — Мне иногда кажется, что рукой преступника управляет дьявол. Ни одно из трех преступлений не похоже на другое. Он будто щеголяет перед нами своими возможностями. «Вот, смотрите, — говорит, — я и так могу, и этак. А вы, ротозеи, всегда будете отставать от меня на шаг, на два, на три…» Ладно, — он махнул рукой — будем ждать нового номера «Нивы». Он выйдет в понедельник, шестнадцатого.
Полицейский поднялся и, глядя на хозяйку, вымолвил:
— Позвольте поблагодарить вас, уважаемая Вероника Альбертовна, за
— Будем рады, — повеселела Вероника Альбертовна.
— Значит, договорились, — просиял гость. — А мне пора. Вы разрешите воспользоваться вашим телефоном, чтобы я вызвал таксомотор?
— Не извольте беспокоиться, Владимир Гаврилович, — ответствовала Вероника Альбертовна. — Я сама это сделаю.
— Это будет разумно, — поддержал супругу Ардашев. — А пока суд да дело, предлагаю выпить по рюмке коньяку в моем кабинете. Если вы не возражаете, я покажу вам несколько весьма раритетных изданий.
— Был бы вам весьма признателен, — вежливо склонив голову, согласился полицейский.
Водитель таксомотора оказался метеором. Едва действительный статский советник успел отдать должное прекрасному греческому коньяку и подержать в руках прижизненное издание А.С. Пушкина «Руслан и Людмила», как в дверь позвонили, и Вероника Альбертовна сообщила, что машина уже подана.
Одевшись, Филиппов (слава Богу, что Варвара вовремя заметила спящего кота в шапке гостя и устранила это безобразие) любезно попрощался с хозяйкой и в сопровождении Ардашева — и на радость котам! — вышел на лестницу.
— А вы — очень интересный собеседник, — выговорил гость, спускаясь по ступенькам. — Поверьте, я искренне рад знакомству.
— Взаимно, — улыбнулся дипломат. — Очень надеюсь, что ужин у Кюба состоится на следующей неделе.
— Ох, Клим Пантелеевич, хорошо бы! — подходя к машине, проговорил начальник столичного сыска. — Честь имею!
— Честь имею, Владимир Гаврилович!
Черный Fiat Zero грозно проревел и, словно демон, унес полицейского в неизвестность.
Над столицей империи склонилось хмурое небо, дул ветер и падал мокрый снег.
Флюгер на соседнем доме сломался. Он вздрагивал и бился на месте, точно слепой голубь, не понимающий, куда лететь. Ему в тон поскрипывал фонарь. Сквозь липкую, летящую сверху массу лампа бросала узкий конус света на часть улицы и на человека, молчаливо взирающего на редкие звезды.
Ардашев, как в детстве, когда его учил этому отец, пытался отыскать на необъятном пространстве Большую Медведицу и Полярную звезду, но ничего не получалось. Эти далекие небесные тела то появлялись неожиданно, то гасли, как свечи, накрытые сырым покрывалом петроградской ночи. Статский советник потянул на себя дверь и исчез в парадном.
20
Роковой журфикс
«С некоторых пор я не люблю людей. Откровенно говоря, я и сам не помню, когда во мне зародилась эта неприязнь. Наверное, давно. Только не надо думать, что я всегда был мизантропом. Нет, еще десять лет назад я с удовольствием брал в руки гитару и, пройдя по грифу нежным перебором, под одобрительные возгласы гостей затягивал «Пару гнедых» — известный романс на стихи Апухтина. Я пел про хозяйку, которая «в старинные годы много хозяев имела сама», про грека из Афин и жида из Варшавы, про юного корнета и седого генерала, про всех любовников, засыпавших на пышной груди той метрессы.
Ужель я мог тогда помыслить, что больше никогда не буду воспевать «останки блудницы»? Это теперь мне ясно, что героиня романса — грязная потаскуха и что конец ее вполне закономерен. А тогда об этом я и не задумывался. Надо сказать, что старушенции еще крупно повезло — она отошла в мир
Но, впрочем, я отвлекся.
Помню, как однажды, на одном из журфиксов, которые устраивала моя жена, я спел тот самый слезливый романс о «паре запряженных с зарею гнедых» и вышел покурить. Голова приятно кружилась от вина, счастья и свежего петербургского ветра, прилетевшего с Балтики. Мне совсем не хотелось возвращаться назад. Там было душно, шумно, и резкий аромат «Лоригана Коти» перемешивался с запахом пота разгоряченных вином молодых тел. Я вновь открыл коробку «Графских» и достал новую папиросу. Неожиданно на меня снизошло Божье вдохновение (ох, опять будет ругаться дьявол, что я употребил это слово!), и постепенно, строка за строкой, точно падающие на ладонь снежинки, стали рождаться стихи:
Зажигает седые огни За день уставший город, Спать ложатся друзья и враги, В окна ломится зимний холод. Я люблю этих улиц печаль, Занесенных пушистым снегом, Здесь когда-то тебя повстречал И с тобою бродил по аллеям…Как были наивны эти строчки, но тогда они мне казались гениальными! Я мысленно посвятил их моей любимой супруге, моей Богине (а я именно так ее и называл!). Ах, какая она была красивая и неприступная! Мне завидовали друзья, мне завидовали враги (вот видите, я опять чуть было не заговорил стихами!)… Жаль только, что счастье закончилось так быстро. Да и зачем я вообще тогда оставил ее одну и вышел? Быть может, ничего и не случилось бы? Это уже потом, когда я не мог ее отыскать и метался из комнаты в комнату, она, судорожно поправляя прическу, неожиданно выпорхнула из спальни, а за ней с виноватым видом плелся он — мой старый приятель, известный балагур и волокита. Второпях он заправил пиджак в брюки. И попервоначалу меня это даже рассмешило. А спустя час, пьяный как сапожник, он называл меня душкой, трепал за щеку, лез целоваться и под общий хохот предлагал нам жить одной семьей. Втроем. А «благоверная» сидела, потупив глаза, и молчала. Потом она сказала, что у нее мигрень, и ушла. Только вот гости требовали от Дон-Жуана все новых подробностей. И он, еле двигая языком, восхищался телом моей жены, запахом ее духов и нежностью кожи. Между делом он успевал еще и извиняться. «Не обессудь, дружище!» — твердил он как попугай. И это «дружище» звучало издевательски, как оскорбление. Наверное, мне надобно было проучить наглеца и вызвать на дуэль, но отчего-то я этого не сделал, а… разрыдался в голос. В комнате повисла свинцовая тишина. И все разбежались, как мыши.
Когда я остался один, то подумал с горечью: «Так, значит, прав был Чехов, когда писал, что «нет такой жены, от которой, при некотором навыке, нельзя было бы добиться ласок, не выходя из гостиной, в то время когда рядом в кабинете сидит муж?». Ну что же, господа, как ни прискорбно слышать, но извольте признать, что великий писатель оказался прав.
Естественно, я не мог лечь в кровать, где только что случилась измена. Она — язык не поворачивался теперь называть ее Богиней — рыдала, каялась, стоя передо мной на коленях, и умоляла простить. Повторяла, что сама не знает, как такое могло произойти. Вместе с ней плакала и наша единственная свеча, которая тоже не хотела умирать, — но куда там! — безжалостный огонь стремительно пожирал воск. Он напомнил мне моего приятеля, который несколько часов назад уничтожил мою любовь и, как безжалостный дровосек, вырубил под корень наше семейное дерево-счастье.