Суперпредатель
Шрифт:
— Так куда торопиться?
— Туда.
И она потащила его дальше. Добер не переставал удивляться ее чудовищному упорству. Ей было очень тяжело, им никто не угрожал, но девочка поставила себе цель и стремилась к ней, подхлестывая себя изощренными ругательствами.
Ровная местность кончилась, начались скалы. Теперь под спину Доберу попадались не мелкие камни, а большие, с острыми краями. Пластик предохранял его от порезов, но удары следовали один за другим бесконечной чередой. От боли и медленного движения Добер начал впадать в странное состояние
Медянка все чаще падала. Добер это чувствовал, но ничем не мог ей помочь. Она не остановилась бы, даже если бы он признался, что не в силах выносить это движение. Да и признаться в своей слабости ребенку, который на пределе сил тащил его, Добер не мог.
Он пришел в себя, когда осознал, что лежит неподвижно. Сверху нависала надежная крыша бункера, сбоку в жестяной коробке горел костер. Медянка лежала рядом, и только по ее тяжелому дыханию можно было догадаться, что она жива.
Ее упорство было поистине потрясающим. Поразмыслив, Добер решил, что это не просто упорство, а железная сила воли и поразительная выносливость.
С большим трудом он сумел перевернуться на бок, чтобы дать отдых измученной спине, и заснул, ощущая приятное тепло огня и сознавая, что он жив и Медянка тоже.
Костерок постепенно угас, но никто этого не заметил — в бункере и так было тепло.
Три дня Добер отлеживался. Медянка ухаживала за ним, кормила — все с тем же невероятным упрямством. Добер уже знал, что ей бесполезно указывать. Она все знала, все умела и всегда поступала так, как считала нужным. Когда он начал вставать и решительно объявил, что через два дня можно будет идти в Атику, девочка лишь качнула головой:
— Тебя унесет ветром, так что лежи. К тому же мне кажется, ты не любишь быть слабым.
— Ты тоже.
— Мне-то приходится, а ты не любишь. Разницу ощущаешь? — Девочка помолчала, искоса глядя на него, а потом неожиданно спросила: — А как тебя зовут по-настоящему?
— Жан, — ответил Добер и только после этого сообразил, что произошло.
Интересоваться настоящим именем, которое только носитель и знал, было не нужно и даже опасно. Например, любой из шатунов принял бы подобный вопрос за чудовищное оскорбление.
— А тебя?
— А меня… — девочка вздохнула, — Моника.
— Мо-оника, — протянул Добер. — Странное имя.
— Нормальное.
Он начал делать гимнастику, чтобы вернуть упругость мышцам, а девочка занялась приготовлением еды. Добер вдруг понял, что у них обоих неумолимо, по мере приближения продолжения путешествия, портится настроение. Близилось расставание. Двое одиночек могли какое-то время быть вместе, если того требовали обстоятельства. И он, понимая, что здравый смысл и соображения безопасности требуют расстаться, начал невольно оттягивать тот момент, когда надо будет трогаться в путь. Медянка же вообще перестала с ним разговаривать.
Еще через день она скомандовала:
—
Добер стал собираться, спорить было бесполезно. Она бы просто посмеялась, скажи он ей, что хотел бы еще немного пожить с ней в этом спокойном месте. Они собрались, затушили огонь и покинули гостеприимный бункер.
До Атики было недалеко, и Добер, не до конца восстановивший силы, торопиться просто не мог. Но вот кончились скалы, и показался лежащий в низине город.
В центре его громоздились развалины какого-то огромного сооружения. Говорили, что прежде это был завод, но никто не помнил, когда он работал. Вокруг теснились лачуги и бараки, собранные из досок, пластиковых щитов и прочего материала, натасканного из развалин.
— Тебе куда? — спросил Добер, не отрывая глаз от обломанной трубы, высившейся прямо посредине города.
— На южную окраину, — коротко ответила Медянка.
— Пошли, я провожу. Возражать она почему-то не стала.
Через час они добрались до первых окраинных построек, и через некоторое время девочка легонько стукнула в дверь длинного барака, стены которого были собраны из тяжелых стальных блоков.
К ним вышел огромный мужчина, заросший бородой почти до глаз.
— Кто это с тобой? — подозрительно спросил он Медянку, рассматривая незнакомца.
— Это Добер. Он провел меня через Долину Покоя.
— Угум, — кивнул мужчина, гася огоньки подозрительности в глазах.
— Я пойду, Медянка, — произнес Добер, касаясь рукой плеча девочки. Она повернулась. Рот ее был сжат в узкую полоску, брови хмурились.
— Иди. С тобой было надежно.
— С тобой тоже.
Добер заметил изумление на лице бородача. Они прощались как старые хорошие друзья.
— Иди, — сказала Медянка еще раз, — тебя ждут.
Добер кивнул и, еще раз взглянув на нее, круто повернулся на каблуках и зашагал прочь.
Он услышал, как за его спиной хлопнула дверь.
Вышагивая по узкой грязной улочке, Добер впервые в жизни представлял себе, «что было бы, если бы». «Если бы он спросил, когда она пойдет назад…» «Если бы она ответила…» «Если бы было возможно пойти с ней на Черные болота…» Он ускорил шаги. Все три «если бы» были совершенно глупы и не нужны. Закон одиночества — главный для одиночек. Никогда не следовало ни с кем связывать себя — вдвоем легче подставиться.
Добер шел и чувствовал, как больно ему снова возвращаться к одиночеству. Тем более Медянка, скорее всего, не захотела бы, чтобы он шел с ней к болотам. И потом, она не любила, когда ей напоминали о том, что она — еще ребенок. А в этой жестокой жизни ребенка все-таки следует охранять.
Охранять! Добер вспомнил, как она спасла его. Медянку охранять вовсе не требовалось, но именно этого ему хотелось больше всего.
Размышляя таким образом, он дошел до окраины Атики. Особых дел здесь у него не было, и Добер старался подальше отогнать сильное искушение вернуться. Ноги, еще не восстановившие былую выносливость, слегка гудели, но он не останавливался.