Суперклей для разбитого сердца

Логунова Елена Ивановна

Он лежал на давно не стриженной травке лицом вниз, в своих зеленых с рыжиной одеждах похожий на огромный молодой желудь. Забыв о своем намерении не топтать травку и цветочки, я проскакала по газону и рухнула на колени рядом с братом.

– Зяма, что с тобой?! Зяма!

Зяма издал тихий стон, похожий на скрип надломленной ветки. Я осторожно перевернула его лицом вверх. На лбу у брата была ссадина, под которой медленно, но верно росла большая шишка.

– Вам нужна помощь? – сочувственно спросил детский голос.

Я обернулась.

Позади меня стояли подростки, мальчик и девочка, одетые в камуфляжную форму и галстуки вроде пионерских, только не красного цвета. На девочке был ярко-желтый галстук, на мальчике – голубой. Девочка держала в руке палку с прибитой к ней дощечкой, на дощечке были нарисованы две руки, смыкающиеся в крепком пожатии. Одна рука была желтой, другая – голубой. Я слегка обалдела. Что, интересно, символизирует в данном случае желтый цвет? Пионерскую организацию Китая? Про объединение, принадлежность к которому может означать голубой галстук юноши, и думать не хотелось. С этим к верстальщику Ромочке, пожалуйста! А все вместе могло иметь смысл только в том случае, если милые дети пропагандировали расширение рядов сексменьшинств вплоть до числа народонаселения КНР. Или ратовали за целостность и неделимость Украины с ее желто-голубым флагом.

– Помощь? – тупо переспросила я. Мальчик продемонстрировал мне зажатую в кулачке рацию, и я ожила:

– Да, пожалуйста! Нам нужна «Скорая помощь»!

Деловито кивнув, паренек пробормотал в рацию:

– Первый, Первый, я Шестой! ЧП с гражданским лицом на охраняемом участке: похоже, черепно-мозговая травма, требуется неотложная медицинская помощь.

Рация прохрипела что-то в ответ нечеловеческим голосом.

– Понял, – сказал мальчик.

– Мы из молодежной организации «Рука в руке», – поймав мой обалделый взгляд, гордо поведала девочка. – У нас сегодня проходит военизированная игра «Город может спать спокойно», и мы с Васей поставлены на дежурство в этом сквере.

Я машинально посмотрела на Зяму, который действительно спал вполне спокойно. Вроде пока не вечным сном, но мне все же очень хотелось знать, что повергло моего брата в забытье. Может, резвым оленьим бегом он нарушил представления этих милых детишек о порядке на охраняемом участке, и они в воспитательных целях треснули его по голове своим деревянным плакатом?

– А что с ним случилось? – спросила я, кивнув на Зяму.

– Мы не видели, – пожал плечами мальчик.

– Мы только слышали, как он бежал! – сказала девочка. – Прям как скаковая лошадь!

– Собственно, мы прибежали на стук копыт, – сообщил мальчик. – Сюда лошадей пускать не велено.

– Каких еще лошадей? – не поняла я.

Машинально посмотрела на Зяму: тот если и был лошадью, то уже загнанной.

– Обыкновенных, четвероногих, – усмехнулся мальчик. – На которых детишек катают! Им администрация города в центральном парке место отвела, а владельцы лошадок и пони норовят в каждом городском скверике конюшню устроить. У них конкуренция

большая, не хотят все в одном парке работать, рассредотачиваются.

– Понятно, – пробормотала я и тоже рассредоточилась, потому что от напряженного внимания к рассказу детишек у меня заболела голова.

Правильно все-таки Максим Смеловский говорит, что к общению со школьниками нужно переходить после полевых испытаний своих душевных сил на животных!

Впрочем, дальнейшему разговору помешала бы подоспевшая «Скорая». Деловитый доктор быстро осмотрел Зяму и потребовал носилки. Проворные члены общества «Рука в руке» резво прикатили санитарный инвентарь, с удовольствием приняли участие в погрузке бесчувственного Зямы в карету «Скорой» и еще долго трогательно махали нам вслед своей желто-голубой лопатой.

В больнице тоже было весело.

– Ну, голубчик, как себя чувствуете? – неприлично жизнерадостно спросил Зяму врач.

Розовый, распаренный от жары, в мятом белом халате, он был похож на только что отваренный пельмень. Зяма, которого в медицинском учреждении быстро привели в чувство, беспокойно заворочался и открыл рот, но доктор тут же сказал:

– Отвечать необязательно, я просто так спросил, для приличия! – и он весело захрюкал.

Очевидно, начинка пельменя была из свиного фарша.

Зяма все-таки счел нужным ответить:

– Чувствую себя, как обухом по голове ударенный.

– Весьма, весьма возможно, что и обухом! – обрадовался доктор.

Мне снова припомнились пионеры новейшей формации с их наглядной агитацией древесно-стружечного происхождения. Может, это все-таки добрые детки, Васенька с подружкой, долбанули бедняжку Зяму крепким древком своего плаката?

– Ссадинка, гематомка, сотрясеньице… Пустяки, голубчик, до свадьбы заживет! – доктор успокоил Зяму и подмигнул мне.

Вероятно, принял меня за особу, сильно заинтересованную в том, чтобы к моменту свадьбы Зяма был в добром здравии. Я не стала разочаровывать веселого эскулапа сообщением, кем прихожусь пациенту. В принципе я действительно весьма заинтересована в том, чтобы Зяма поскорее женился хоть на ком-нибудь, пусть даже на близорукой старушке-мулатке: тогда братец съедет с родительской квартиры, и я смогу захватить его комнату. Она больше, чем моя, к тому же там такой стильный интерьер!

– Лежать и помалкивать! – посоветовал доктор Зяме.

Вредный братец тут же заворочался и открыл рот, но я немедленно повторила врачебные рекомендации совершенно непререкаемым тоном:

– Ляг и заткнись!!!

Эхо моего рыка заметалось под высокими сводами, но его заглушил дружный скрип пружин: вытянулись по струночке в своих кроватях Зямины соседи по палате, все четверо.

– Однако! – удивленно и одобрительно оглядев образовавшееся по моей команде тихое лежбище, доктор перевел заинтересованный взгляд на меня и азартно произнес: – Дайте-ка я угадаю… Женский истребительный батальон?