Сумерки Эрафии
Шрифт:
Жилище и кузница Тома находились на дальнем конце единственной улицы Бренна, вдоль которой выстроились три десятка домов.
В глубине дома послышался шум. По приставленной к сеновалу лестнице спускался парень лет двадцати. Он был неширок в плечах, рус и одет в лохмотья. Добравшись до середины лестницы, он замер и вернулся назад, накрыл обрывком рогожи, на которой только что лежал, небольшую книжку, спрятанную среди сена.
Тем временем Том вышел на улицу и снова крикнул:
— Ну все, признавайся, маленький мерзавец! Ты опять читал свою
— Извините, дядя Том! — Парень показался из-за угла.
Теперь он шел, опустив голову, и волочил за собой на веревке длинное бревно.
— Доски под наковальней опять гнутся, скрипят, и я решил подпереть их…
— Ради этого ты тащишь этот Дрын? — Том слегка отступил и отпустил руку юноши.
— Да-да, это бревнышко можно распилить вдоль, и тогда я смогу закрепить прогнившие доски под наковальней! — ответил парень с воодушевлением и, выпрямившись, перехватил сучковатый ствол двумя руками.
— Ладно, Гримли. Давай, иди в кузницу и делай все, как решил. Я сейчас полежу, и пойдем вместе работать, бери свой фартук.
Гримли принял воняющую старой кожей и смолой холщовую тряпицу и ловко закинул увесистое бревно себе на плечи.
— Спасибо, дядя Том! А что вы так рано пришли из управы? — Гримли рассчитывал еще не менее получаса читать книгу, ныне спрятанную на сеновале под крышей.
— Все очень быстро решили, сынок. Наш обоз отправляется через три дня. Только как мы сможем поспеть в Александрет до праздника?! Грифонья пасть… Ехать-то дней шесть, еще в Мельде остановка. По правде сказать, мы с тобой готовы меньше всех. Самое главное — наши мечи и тот меч, который надо сегодня посеребрить… а времени совсем в обрез. Давай беги в кузню, я сейчас, — он закашлялся, — прилягу ненадолго и тоже иду.
Том пошел в дом, что-то сбивчиво бормоча. Уже подходя к кузнице, Гримли подумал: «Только что называл „мерзавцем“, а потом уже „сынок“, а теперь шепчет „сукин сын“. Будто я проклятие ему или жизнь порчу?»
Когда Том через час вошел в кузницу, Гримли успел разметить бревнышко и распилить его до половины.
— Ладно, завтра сделаешь, сегодня ковать, ковать будем! Закончим посеребренный меч, — распорядился старый Фолкин. — Сегодня я научу тебя высшему мастерству кузнеца. Этот небольшой слиточек я прикупил в Мельде неделю назад…
Том держал на ладони розовеющий в лучах вечернего солнца кусочек серебра. Блестящий металл так странно смотрелся в его черных, стертых от работы руках, что Гримли замер, затем вгляделся внимательно в лицо своего приемного отца и решил выкинуть все те дурные мысли, что так и лезли в его голову.
Том положил слиточек в грубое металлическое корытце и, пододвинув его в печь, скомандовал:
— Давай раздувай огонь, разгоняй меха!
Вскоре он уже вытащил из раскаленной печи корытце с расплавом серебра, то
— Теперь переливаем его вот сюда, да-да, подвинь-ка этот чугунок ко мне, да, вот в него, смотри, Гримли, теперь давай сюда меч. Отлично он у нас получится!
Стальная гладь меча перед этим была раскалена докрасна. По алым узорам на лезвии пробегали искры белых вспышек. Казалось, еще миг, и он потеряет уже приданную ранее форму. Но мастерство старого Тома заключалось именно в этом: он чувствовал тот момент, когда металлы готовы соединиться.
— Видел бы ты, как работают энрофские ювелиры! Но мы справимся и так. Смотри, Гримли, когда я убираю этот затвор — серебро потечет на металл тонким слоем, даже каплями. А сама сталь так мягка, что принимает его. Останется только как следует отбить!
— А в чем здесь мастерство? — спросил парень, поглядывая на чугунок с двумя задвижками.
— В том, что железо остывает быстрее серебра, и если мы не будем работать в четыре руки — ничего не выйдет! Ну-ка возьми заготовку клещами! Скажи — сколько ты знаешь людей, способных пролить серебро так, чтобы оно было на обеих сторонах лезвия?!
Гримли перехватил грубые щипцы и зажал раскаленную заготовку.
— Давай, — прикрикнул Том, — по моей команде переворачивай меч.
Гримли взглянул на него и еще раз удивился.
Лицо старика Фолкина озарилось каким-то внутренним светом. В его глазах вновь вспыхивал тот огонек, который, казалось, давно угас. Том напивался почти каждый вечер назло самому себе, бормотал несуразицу, будто лишившись чего-то важного много лет назад. Но сейчас это был другой человек. Все его тело напряглось, руки двигались мягко и уверенно, клещи стали их продолжением. Он был похож на генерала, отдающего точные и хладнокровные приказы в пылу сражения.
Далеко за деревней глухо прокричала сова. Том дернул задвижку. Серебро пузырилось и остывало. Задвижка не поддавалась.
— О, возьми меня, нойон. — Том грязно ругнулся. — Придется через край, грифонья пасть!
Он перехватил клещами, немного наклонил корытце, так что серебро потекло тонкой струйкой, и начал аккуратно наносить серебристые капли. Гримли с трудом держал качающуюся и готовую переломиться при любой неосторожности заготовку.
Вода, шипение, пар. Скрипящие половицы под наковальней — и удары, удары, удары. Чудовищное напряжение мышц спадало, и, когда Гримли разжал щипцы, лезвие уже блестело лунно-серебристым светом.
— Вот видишь! — радостно воскликнул Том. Он перехватил у Гримли рукоять, пригляделся и всего за несколько ударов насадил ее на раскаленную заготовку, точно подогнав края к лезвию. Оружие было готово. Снова вода, пар, шипение.
Том Фолкин ополоснул лоб и стер грязь с закоптившихся рук, радостно подмигнув пасынку.
— Два человека — это много больше, чем один, — улыбнулся Гримли, и отчим подозрительно посмотрел на него.
«И где таких слов понабрался?» — подумал Том.