Сулла
Шрифт:
Сулла вышел из-за стола, взял с треногого поставца кубок чистого финикийского стекла и, любуясь им, продолжал:
– Я много думаю и о своих друзьях. О тех, кто, не жалея жизни, бился за общую победу. Справедливо ли будет… – Он прошелся голубым взглядом по лицам своих друзей и остановился на Крассе. – Справедливо ли будет, если Красс окажется без крова, а какой-нибудь враг отечества тем временем будет наслаждаться в своем дворце на Палатине или Квиринале? А? – обратился он к Гибриду.
– О нет, великий и мудрый Сулла! – сказал Гибрид. – Это будет вопиющей несправедливостью! Почему Красс, которому тридцать с хвостиком, должен довольствоваться небом, в то время как некий марианец наслаждается в своем прекрасном доме? Такого марианца следует казнить, а имущество его конфисковать
– Благодарю тебя… – сказал Красс и, немного замешкавшись, присовокупил: – О великий и мудрый!
И покраснел. Но, кажется, никто не обратил внимания на его стыдливый румянец. Все поглощены мыслями и мечтами, касающимися лично и только лично их самих.
Сулла обратил внимание своих друзей на весьма, как он выразился, «мудрые, проникнутые пониманием государственных интересов» слова Гибрида. Есть смысл, сказал Сулла, призадуматься над ними. (А сам, казалось, давно уже все обдумал.) А иначе получится полная чепуха, неразбериха. Одни – враги отечества – блаженствуют, а другие, проливавшие кровь за республику, влачат жалкое существование. Нет, это негоже! Тут следует кое-что исправить – вернее, уточнить. А еще точнее, изменить кое-что, к тому же весьма решительно…
Всем пришлись по душе его слова. Разумеется, это верно. Разумеется, так будет справедливее. Больше всех радовался Гибрид: да, э т о надо ускорить! Да, э т о надо провести в жизнь во что бы то ни стало.
Но вот молодой Помпей, кажется, чего-то недопонимает. Ему, видите ли, хочется разъяснений. Он, видите ли, сомневается…
– В чем? – жестко спросил Сулла.
– Вся республика погрязнет в судебных процессах, – сказал Помпей.
– Это почему же?
– Потому, что надо доказывать вину квиритов. Надо конфисковывать имущество. – Помпей разводил руками, предвидя чрезвычайные трудности в этом отношении. – Исходя из римских законов.
Сулла усмехался. Гибрид тоже. По-видимому, у них уже наготове убедительный ответ.
– Ерунда! – сказал Гибрид. – Этот вопрос не стоит и выеденного яйца!
– Но ведь… – начал было Помпей.
Гибрид остановил его. И пояснил, как школьнику:
– Достаточно одного решения сената…
– О чем?
– О проскрипционных списках.
Помпей не понял.
– О списка-а-ах, – пропел ему Гибрид. – Составляются списки врагов отечества… Понял?
– Понял.
– Затем по этим спискам конфискуются дома, деньги, все имущество. Понял?
– Понял.
– Затем на основании тех же списков враги отечества получают от палача то, что они заслужили. Понял?
Помпей кивнул.
Гибрид торжествовал. Это будет всеобщее и полное возмездие врагам. Без проволочек. Без волокиты.
– А как же наши законы? – не унимался Помпей.
– Все пойдет на законном основании. Как по маслу, – объяснил Гибрид и посмотрел на Суллу. Тот утвердительно кивнул ему. – Это будет новый закон в защиту республики. Понял?
Помпей ответил:
– Понял?
Почему-то в вопросительной форме. Как видно, машинально.
Сулла занял место за столом. Осторожно поставил перед собой стеклянный кубок. Поднял на друзей усталые глаза, бледное лицо. (Даже красные крапинки побледнели.) И кратко изложил свои мысли:
– Друзья мои, предстоят нелегкие дни. Поэтому самую мысль об юридическом, судебном крючкотворстве следует отбросить напрочь. Словно гнилое яблоко. Коль мы займемся крючкотворством – нас непременно перехитрят наши враги. А что еще остается им, как не крючкотворствовать? Поэтому уважаемый Гибрид прав: нужны списки, единые списки, которые можно дополнять ежедневно, ежечасно. Просто дописывать. Вот тогда-то затрепещут наши враги, и тогда-то сумеем, поговорить с ними на понятном им языке. – У Суллы голос повышался, начинал звенеть, как бронзовая пластинка. – Эти списки, которые Гибрид назвал проскрипционными, позволят нам быстро расправиться с врагами. А иначе нам придется без конца с ними дискутировать. И неизвестно еще, кто эту дискуссию выиграет. Я предлагаю: никакой пощады врагам отечества! Никакого снисхождения врагам республики! – Сулла тряс обоими кулаками. – Вы скажете (он почему-то посмотрел на
Это заявление вызвало рукоплескания. Все друзья, включая Помпея, рукоплескали: долго, искренне, радостно.
Гибрид бросился к Сулле и поцеловал ему руку. Все последовали его примеру. А Фронтан сказал:
– Не смею прикасаться к тебе, о великий и мудрый!
И поцеловал тогу. В нижний конец. Для этого ему пришлось распластаться на ковре. После всего этого поцелуй Помпея в грудь выглядел сущим бунтом. На сей раз Сулла простил ему…
– Я хочу выразить общее мнение, – воскликнул радостный Гибрид. И, дождавшись тишины, продолжал: – О мудрый и великий Сулла! Мы выслушали твою, как всегда, умную речь, полную государственной мудрости. Мы верим тебе. Мы идем за тобой. Мы сделаем все, что ты прикажешь. Только скажи слово. Только прикажи нам. Я полагаю, друзья мои, – Гибрид повернулся на каблуках кругом, чтобы всех увидеть, и снова обратился лицом к Сулле, – я полагаю, что мы, все присутствующие здесь, должны поддержать Суллу, его авторитет. Подчас он мне кажется божеством. – Гибрид воздел руки, прикрыл глаза. – Да, да, божеством! Ибо он все делает мудро. Его поступки предразмерены. Его действия предопределены. Я бы сказал, свыше. Ибо боги – на его стороне, ибо счастье – всегда с ним, ибо – с Суллой всегда и во всем победа! И только победа! Пусть он не сердится. – Сулла сделал вид, что хмурится пуще прежнего. – Я знаю его солдатскую скромность. Мы все знаем ее! Он для меня бог!.. Посмотрите: вот идет Сулла! А за ним – самые родовитые и богатейшие из граждан. Они кричат: «Отец наш!», «Спаситель наш!» Да, он бог. Это точно! Вот кто для меня великий и мудрый Луций Корнелий Сулла!
С этими словами Гибрид повалился грудью на стол, достал руку Суллы и облобызал ее с великим рвением. И все закричали:
– И для нас – он божество!
Сулла заткнул уши. Отвернулся от них. А когда друзья поутихли, поугомонились, повернулся к ним со слезами на глазах и промолвил:
– Спасибо за преданность… А теперь прошу всех в триклинум.
И указал на дверь. Воистину божественным жестом. Он дождался, пока вышли все. И тут к нему подошел Африкан. Маркитант.
– О божественный, – сказал он тихо, – после ужина тебя ждет нечто.
И закатил глаза от предстоящего удовольствия.
– Где? – спросил Сулла, оживившись.
Маркитант указал на книги.
– Не вижу, Африкан.
– А ты разгляди получше, божественный. Видишь? – потайная дверь.
И Африкан поманил Суллу. Тот медленно, снедаемый любопытством, направился за хитрым маркитантом. Стоило посильнее толкнуть полки с книгами – и они подались. И оттуда – навстречу – пошел сладчайший запах духов вместе с желтым, тусклым, манящим светом.
Сулла переступил порог и действительно увидел нечто: на коврах и низких ложах возлежали нагие девицы. Сколько их? Разве счесть эти белые и смуглые ноги? Эти ягодицы? Эти груди? И губы, бесстыдно зовущие к любви…
Тихие звуки арфы заливали чудо-комнату.
Сулла поклонился. Девицы замахали руками.
– Скорее же! – крикнула одна из них.
Сулла улыбался. Он счастлив. И он сказал Африкану, чтобы слышали все:
– Я приду сюда ко второй страже. А к тому времени чтобы навезли сюда лучших цветов, лучших вин и всего, что пожелают эти царицы. – Он вспомнил. – И духов, Африкан! Как можно больше духов! И фалерна вместе с летним снегом!
2
Солнце проникало в эту узенькую улицу, – которую впору назвать щелью меж пятиярусных домов, – только в полдень. А по утрам здесь царил сумрак горных ущелий Цизальпинской Галлии. И прохладно так же, как и там.