Суглоб
Шрифт:
Была Валентина, и нет Валентины.
Впрочем, какое-то время по пробуждении, Иннокентию Иннокентьевичу грезилось ее присутствие. Он как будто различал шаги на кухне, несколько раз наблюдал юркую тень цвета топленого молока. Иннокентий Иннокентьевич даже звал ее, с тем, чтобы она смогла осуществить маломальский уход за ним, беспомощным и располневшим лицом к утру.
Тщетно.
Была Валентина, и нет Валентины.
Именно так нередко уходят русские жены.
Навсегда.
Перед
Пишет, Вот…
Рифмуется с неприличным…
Теперь все так и норовят рифмовать с неприличным. Все без исключения и всё без исключения. Это заразительно. Даже культурным, чистым в каждодневных скромных деяниях своих людям, нет-нет, да и напросится на язык что-нибудь подобное.
Почему так?
Человечество переживает новое отрочество? Похоже на то. Здесь и восторг от наготы в целом, и особенное любопытство ко всему, что связано со срамом.
Молодеем, Слава тебе, Господи…
Нет, не то, что-то другое. Отрочество – это, прежде всего, смущение, неловкость. Здесь же бессилие. Жестокость откуда-то. Другое.
Устали?
По-видимому, устали.
А от чего, собственно устали?
А какая, собственно, разница? Важно, что устали. Устать можно от чего угодно.
А от радости можно устать? Конечно! Еще как! Попробуй-ка задержать улыбку минут этак на пятнадцать, да меньше даже, что с лицом станется?
Да.
Но, в большей степени, устали, конечно, от неприятностей и унижений. Это потому что самих неприятностей и унижений больше. Не зря говорят, преисподняя – не что иное, как наша эта земная жизнь. Здесь тебе и удавки скользкие, и трамваи черные, и печной яд, и…
Нищета. Ох уж эта беспробудная, безразмерная, бесконечная нищета!..
Но, это уж совсем мелко. Еще не хватало на нищету жаловаться.
Где нищета? Какая нищета? Нет никакой нищеты.
Есть, что выпить. Всегда. Есть, что забросить на желудок. Всегда
Есть с кем поговорить. Что еще нужно?
И сон крепкий. Иногда.
Вот.
Написано.
И что это за вот? Что подразумевается под этим вот?
Что я делаю? Пишу письмо.
Кому? Валентине.
Зачем? Представления не имею.
Вот.
Иннокентий Иннокентьевич облизывает кончик химического карандаша и, рискуя порвать хлипкий лист, повторно обводит свое вот.
Вспомнил. Вот бы она не ушла?!
Ну, что же, давай, давай попробуем, давай представим себе себя лет этак через двадцать – двадцать пять.
А зачем себя? Давай-ка ее, голубушку, представим лет через двадцать – двадцать пять. Это, доложу я вам… это такое…
Иннокентий Иннокентиевич неожиданно для себя и окружающих его неподвижных сумерек разражается смехом. Присвистывает и брызжет, что тот раздавленный апельсин. До слез смеется. Долго. А утихает враз, как будто чья-то невидимая рука выключила свет.
Ох уж эти старухи – головки круглые, тельца жалкие, а перышки, не все, отдельные, все еще топорщатся.
Вообще есть связующая нить между женщинами и старухами?
Нет, однако. Второе никак не может быть продолжением первого. Ничего же общего, ну, вот просто ничего общего. И взгляд – вранье. Другой взгляд, совсем другой. Ничего общего с тем взглядом, который… который…
Иннокентий Иннокентьевич подходит к покрытому изнутри неподвижными белесыми пузырьками обломку зеркала, смотрится, ощупывает свое лицо, точно чужое.
Зенит.
Не знаю, к чему относится это слово, и зачем оно вообще. Но чувствую, здесь оно просто необходимо.
Зенит.
Вполне узнаваем, рассуждает Иннокентий Иннокентиевич уже вслух. Следы времени обнаруживаются, конечно, но… язык синий, отчего синий язык?
Да что же это?
Уф, это же химический карандаш.
Снова смеется
Сколько мне с таким языком дать можно? лет шесть? Меньше. Три, четыре года. Как раз, когда мне было три или четыре года, в точности таким же химическим карандашом я случайно поранил себе глазное яблоко. Испугался! думал, ослепну…
Иннокентий Иннокентиевич без определенных соображений следует на кухню.
Добредает до холодильника.