Суер
Шрифт:
стихи.
Вдруг что-то искривилось, что-то изменилось, замелькал туннель, какой-то коридор, больничные палаты... Бог мой! Неужто будущее?!
– Извините, мамзель, - сказал я, смахивая со лба остатки прошлого, - а как насчет будущего? Нельзя ли какое-нибудь видение оттуда? Ну хоть рюмочку перцовки?
– Пожалуйста, - сказала девушка с персиками, оглядывая меня с каким-то легким подозрением, - но тогда вы в будущем эту рюмочку не выпьете. А вдруг у вас в будущем перцовки не предвидится?
– Мда, вот это вопрос, - сказал
– Но давай попробуем. Рискнем. И мне тоже рюмочку! Итак, просим две рюмки перцовки из будущего, одну - мне, другую - ему.
– Пожалуйста.
Девушка съела персик, с какими-то зловещими брызгами надкусила второй, взяла в руки керосиновую лампу и взболтала ее, как бутылку. Из лампы - черт подери!
– потекла перцовка, да прямо в рюмки. Ровно две штуки по тридцать пять грамм.
Мы с капитаном облегченно вздохнули и тяпнули.
– Может, по второй?
– спросил я.
– Эх вы, - вздохнула девушка, - да что вы все одно и то же: то вермут, то перцовка, то в прошлом, то в будущем. Я уж думаю: лезут в окно, так значит приличные люди, или синьоры, или кабальеро, а эти - черт знает что! им бы лишь все выпить в прошлом и в будущем. Подумали бы о душе, о любви...
– Извините, мадам, но и вы - все персики, персики... Это ведь те самые персики, которые вы ели в начале двадцатого века? Не так ли?
– Увы, это так, - печально вздохнула девушка. А ведь прекрасным, друзья, было ее лицо, и глаза такие ласковые, внимательные. Те несколько грубых слов, которые произнесла она, как-то не вязались с этим ее великим обликом, и я сказал ей об этом.
– Ничего не поделаешь, - сказала девушка, - поднахваталась здесь, в четвертом измерении. Да и в окно лезет порой Бог знает кто... да и там, на земле, висит картина Валентина Серова, на меня все смотрят, смотрят. Это ведь ужасно утомительно, когда на тебя все смотрят, смотрят... Великие артисты и натурщики понимают это, а художники не понимают, им-то лишь бы нас написать.
– Любопытно, - сказал капитан.
– Ну а те, про которых написано не на холсте, а в книге?
– Тоже кошмар. Тут ко мне заходила Наташа Ростова. Огрубела, скажу вам. Просто мучается, когда про нее бесконечно читают. Пить стала, опустилась, за собой не следит.
– Печален ваш рассказ, - сказал Суер.
– Я и не думал, что в четвертом измерении такие острые и вполне человеческие проблемы.
– Увы, четвертое измерение их даже добавляет, - вздохнула девушка. Легче всего в двухмерном мире, поверьте, ведь я изображена на плоскости. Но удивителен этот самый путь в четвертое измерение. Он ведет из третьего во второе, а уж потом в четвертое.
– Капитан, - сказал я, - девушка с персиками. Пожалейте... Выкиньте меня к чертовой матери в третье измерение, только чтоб я не расшибся. Где там ваша кувалда? Или отверткой можно?
– Обойдетесь без инструментов, - сказала девушка.
– Печать четвертого измерения будет лежать на вас еще пять минут. Смело вылетайте через окно. За
Я глотнул еще вермуту, схватил персик и кинулся в окно, а за мной сэр Суер-Выер. Как два гордых аэроплана, полетели мы над дверными косяками. Спотыкаясь, наступая на дремлющего мичмана Хренова, благополучно приземлились.
Потом мы долго стояли под окном, на котором все колыхались занавески, но девушка с персиками так и не выглянула помахать нам на прощанье рукой.
Глава XLVI. Трепет
В тяжелых плаваньях, в дальних странствиях всякое бывает: голод и мор, жажда пресной воды, миллюзии и фураж.
Но, поверьте, никто не ожидал, что на семьсот сорок второй день плаванья механик Семенов вообразит себя флагом.
– Я хочу развеваться!
– кричал он, взбираясь на мачту.
– Я должен трепетать на ветру, осеняя вас с самых высоких позиций.
Мы терпеливо ждали, когда же он долезет до флагового места.
И вот он долез, сбросил на палубу наш старый добрый флаг и принялся над нами развеваться, всячески называя себя подлинным флагом и частично знаменем с некоторым намеком на штандарт.
– Ладно, - сказал капитан, - в конце концов, мы можем сменить наш старый добрый флаг на механика Семенова. Пусть Семенов развевается, пусть будет флагом, но кто же, черт возьми, будет у нас механиком?
Некоторое время мы надеялись, что Семенову надоест трепетать на ветру, но ему не надоедало.
– В деле трепетанья я - неутомим, - кричал он сверху.
– Хрен с ним, пускай трепещет, - сказал Суер.
– Уберите в рундук наш старый добрый флаг.
Мы убрали в рундук наш старый добрый флаг и занялись обычными судовыми трудами: пришивали пуговицы, развязывали морские узлы, варили в котлах моллюсков.
Через некоторое время мы и позабыли, что у нас вместо флага механик Семенов. Трепещет и развевается.
Семенову это не понравилось.
– Эй вы!
– кричал он сверху.
– Поглядите-ка на меня! Смотрите, как я здорово на ветру трепещу.
Но мы не обращали вниманья, насмотрелись уже на его дерганья и ужимки.
– Вы должны восхищаться своим новым флагом, - орал Семенов.
– А то ползаете, как улитки!
– Давайте повосхищаемся немного, - сказал Хренов, дружок Семенова, жалко все-таки его, дурака.
– Повосхищайтесь, повосхищайтесь, - по-отечески разрешил нам Суер-Выер.
Ну, мы бросили швабры и моллюсков и покричали наверх:
– О! О! Какой у нас флаг! Как мы восхищаемся! Мы в полном восторге! Посылаем наверх свое восхищение!
Семенов смеялся от счастья как дитя и трепетал, трепетал.
Вскорости пробили стклянки - это стюард Мак-Кинг-сли призывал нас к полдневной чарке спирта. Обычно стклянка со спиртом вместе с чарками выносилась на палубу.
– Знаете что, - сказал Суер, - давайте на этот раз выпьем наши чарки в кают-компании. Неудобно, знаете, пить спирт под нашим новым флагом.