Шрифт:
Накануне последних святочных дней тихая и спокойная ночь выдалась в Залесье. Сказочным, мерцающим светом засияло ночное небо, сплошь усыпанное яркими разноцветными звездами.
Из печных труб деревенских изб, кучно приютившихся у лесной опушки за косой щербатой изгородью, медленно поднимаются в небо длинные полупрозрачные нити белесого дыма.
Воздух и тот будто застыл на морозе. До того он чист и прозрачен сделался, что казалось, тронь его пальцами и оживет тишина эта дивная, нежным звоном чарующей душу мелодии.
И
Может в пору, какую иную, или в некой другой какой местности и не случилось бы ничего необычного. Но в Залесье, да на зимние Святки! Много разных чудес притаилось, потому как народ тут простой, бесхитростный, в духов всяческих верит искренне, точно так, как в святую Троицу – сущность божию православную.
Задержался однажды в такую ночь, после вечерни, в Залеской церквушке, дьякон Игнат, завозился по делам хозяйственным. Натаскал воды из колодца, масло в лампадах сменил, пол вымыл, образа поправил. Сотворил крестное знамение, и собрался было уже к выходу, как слышит, кто-то со двора в дверь стучит. «И кого это принесло в такое позднее время?» – удивился про себя дьякон, отпирая задвижку.
Вслед за густым клубом морозного воздуха, отряхивая рукавицей снег с подола богатой синей шубы, показался в нефе невысокого роста седобородый старик с посохом.
– Вечер добрый, хозяин! Не обессудь, что так поздно. Проходил мимо, смотрю, огонек – открыто, значит. Зайду, думаю, обогреюсь с дороги. Зябко-то на дворе нынче, а путь не близок, лежит. Не откажи путнику в милости.
– Как же отказать?! На то он и храм Божий, дабы всяк страждущий мог в нем помощь свою обресть аки царство небесное. Проходи, садись на лавку, грейся. Откуда куда путь держишь? Время-то, вон какое, к странствию не особо подходящее.
– Да ничего, я привыкший, каждый год так, принимаю у брата младшего смену и обхожу владения, пока он отдыхает. Порядок сам знаешь, во всем нужен. Ты вот тоже смотрю, не бездельничаешь, – усаживаясь на лавку, заметил старик.
– У каждого свой хлеб, а мой служение Божие, – не без гордости произнес дьякон.
– А скажи-ка мне слуга Божий, слыхал я в народе шепчутся, что шалит у вас нынче на деревне нечисть разная.
– Глупости всё! Сказки бабьи! Чего только народ не придумает по необразованности. В святом писании про то прямо сказано, суеверия разные есть по сути своей заигрывание с силами Богу противными и в стенах церкви этому потакать не должно.
– Ты дьякон-то говори, да не заговаривайся! – вскипел вдруг старик, – Ты по своей молодости, да неразумению смотрю, не признал, с кем беседу ведешь?!
– Мой грех, не признал. Потому, как знать не знаю, это точно подмечено, да вот только и ты бы свой пыл поумерил старче, не на ярмарке все-таки, в храме Божием!
– Знай же, праведник, храм этот тут стоит с моего на то дозволения и из моих милостынь каждое брёвнышко для него выбрано,
Дьякон так и обмер от страха, но виду не подал, лицом к образам обернулся, и давай молиться истово, осеняя себя крестным знамением.
– Молись дьякон, крепко молись, жизнь твоя вот она у меня в руках. Захочу – оборву ниточку, захочу – в узелок свяжу, так свяжу, что вовек не развяжешься, и на то у меня воля Божия, как бы странно тебе это ни было.
Стукнул старик об пол посохом и тут же стены церкви покрылись изнутри белым искристым инеем, застонали натужно, распираемые морозом бревна.
– Но не за этим я к тебе наведался, – еще раз стукнув об пол посохом, прекратил демонстрацию своего могущества старец, вновь усаживаясь на лавку, – послан я к тебе с испытанием, справишься, быть тебе попом в этом приходе, а не справишься, беги без оглядки, заступников тебе здесь боле не будет.
«И не человек ведь он вовсе, – думал дьякон о старике, – а в Божий храм вхож и супротив молитв стоек. Кто же он пред лицем Твоим, Господи?! И не демон он, и не ангел уж точно, а по деяниям судя – суть он вестник Твой для меня безучастный. Посему видимо испытания сии – в дар великий мне посланы. Пусть же крепится через них вера моя нерушимая. Покоряюсь воле Твоей, Господи и на помощь Твою уповаю», – и обернувшись к старику произнес:
– Извини, конечно, что не признал. Сам понимаешь, нечасто в наш храм божий, духи лесные захаживают. Ну, уж если самому Господу так угодно было, то мне и подавно не след противиться этому. Слушаю тебя старче, сказывай, о каком испытании речь держишь?
– Про Калинов мост слыхал?
– Много всяких историй в народе сложено, и про мост слышал.
– Так вот человек божий, не сказка то вовсе, ой не сказка! О змее стоглавом да про битву смертную, приврали, конечно, не спорю. У страха людского, сам знаешь, глаза огромные, чего только людям с него не мерещиться, а умишком не всяк велик, о чем не разумеет, тут же на свой лад додумает.
– Сказка ложь да в ней намек?! – философски заключил дьякон.
– Складно молвишь, – согласился Карачун, – Только ты другое понять должен. Мы духи природные не враги людям вовсе, а уж если и губим кого, то уж точно не по злобе своей, да по прихоти. Работа у нас такая, законы матушки природы блюсти. Ежели человек какой неразумный, намекам её невинным не внемлет, не видит, не замечает, супротив природы идет – тут ему и ответ держать перед Богом следует. На том стоим, тому и вразумляем, а уж дальше, как водится… каждому своё – по заслугам. А с мостом еще проще. Всех ушедших, Смертушка через мост Калинов на тот свет провожает. Души чистые переходят запросто, прямиком в царство Божие, а вот грешных душ, да живых людей мост Калинов не выдерживает, как ступают они на него, так и падают в реку смрадную раскаленную так красиво у вас Смородиной нарекаемой.