Судьба. Книга 3
Шрифт:
Оставшись один, Клычли запер дверь, погасил лампу. Вынув из кармана кольт, щёлкнул затвором, досылая патрон, поставил пистолет на предохранитель. В голову снова полезли тревожные мысли о предательстве. Ведь очень неприлично оставить гостя через минуту после его прихода. Какая спешная необходимость заставила Черкез-ишана поступиться правилами приличия? Правда, он больше на словах ратовал за традиции старины, частенько обходя их на деле, и всё же его поспешный уход не мог не вызвать подозрений. Не зря говорят: чем тише болото,
Клычли на цыпочках подошёл к окну, выглянул на улицу. Откуда, с какой стороны ожидать опасности, если она появится? Улица была пустынна и темна, но темнота и тишина всегда таят в себе подлый удар в спину, из-за угла. Чёрт его знает, может, и не стоило идти к Черкез-ишану. По чужой верёвке в колодец не спускайся — рискуешь не выбраться обратно.
Но опять же, есть ли серьёзные причины для подозрений? Черкез-ишан как будто испытан не в одном деле. Человек он хоть и легковесный, однако смелый и верный в дружбе. Верный ли? Пестрота животного — снаружи, человека — внутри. Как разглядишь чужую душу?
Нет, решил Клычли, непорядочным и данном случае просто-напросто могу оказаться я сам. Черкез-ишан ни разу не Дал мне повода упрекнуть его в чём-то неблаговидном, и пока не даст, следует думать о нём только хорошее. Берды прав: излишние подозрения точат душу человека хуже, чем ржа железо. Уж на что, казалось бы, заслуживал недоверия Байрамклыч-хан, а Берды не соглашался ни с какими доводами и в конце концов оказался кругом прав.
Возле двери завозились.
Клычли осторожно большим пальцем отвёл предохранитель кольта, притаил дыхание.
— Это я! — сказал за дверью Черкез-ишан. — Не стрельни в меня ненароком…
Он вошёл в комнату, зажёг лампу,
— Быстро вернулся?
— Терпимо, — сказал Клычли, незаметно пряча пистолет в карман — не хотелось демонстрировать свою опасливость.
— Ты меня извини, друг, что оставил тебя одного. Нехорошо получилось, сам понимаю.
— Ничего. Свои люди — не обижаюсь.
— Это всё из-за Бекмурад-бая, холера ему в печёнку! — Приехал сегодня с фронта, той устраивает, не знаю уж, по какому поводу. Ко мне приходили от него с приглашением. Я бы отказался, конечно, знай, что ты приедешь. Но откуда я мог знать? Вот и пришлось идти объясняться. Сказал, что мать тяжело больна, надо, мол, срочно в аул ехать. С тем только и отпустили.
— Ну и ладно.
— Ладно-то ладно, да пришлось из-за тебя грех на душу взять.
— Ничего. Ты писание зазубрил — найдёшь какую-нибудь лазейку, чтобы оправдаться перед аллахом. В крайнем случае отмолишь. У ишанов святость — как курдюк у барана: все грехи прикрывает.
Черкез-ишан засмеялся, обнажая под чёрной полоской усов белоснежную кипень зубов.
— Это у моего достопочтенного родителя такой «курдюк», я себе ещё не нажил.
— Наживёшь
— Слепой сказал: «Посмотрим!», — неопределённо ответил Черкез-ишан. — Вообще-то я не обязан Бекмурад-баю правду говорить. Он, волчий потрох, ни слова не сказал в мою защиту, когда меня Ораз-сердар в тюрьму сажал, а мог бы посодействовать при желании. Да и потом я ему пару «тёплых» слов сказал, когда он отказался Берды твоего освобождать. Ты, кстати, знаешь, что Берды всё-таки освободили?
— Немножко слышал, — кивнул Клычли.
— А кто его освободил, знаешь?
— Знаю.
— Откуда знаешь?
— На земле слухов, что в Мекке — арабов.
Черкез-ишан погрозил пальцем.
— Хитёр ты, как пророк Сулейман! Сам небось и подстроил всё, минуя меня? А я тебе только ширмой служил. Так ведь, сознавайся?
— Нет, ишан-ага, — сказал Клычли, — я всерьёз рассчитывал на твою помощь. Но давай лучше о другом поговорим. Расскажи, зачем тебя Бекмурад-бай приглашал на той. Наверно, не без причины?
— Думаю, что да, — согласился Черкез-ишан, — но наверняка не знаю. К отцу они ключик подобрали. Теперь меня в силок хотят заманить.
— Не заманят?
— А я не вчера на свет родился, знаю, что с чем едят. Я им прямо по корану могу: у вас, мол, ваша вера, у меня — моя. Жаль только, что старику моему голову заморочили — никаких увещеваний слушать не желает. Последний раз я совсем нехорошо с ним обошёлся, расстроил его до умопомрачения. Вывел он меня из терпения своим упрямством да фокусами. До чего додумался — Огульнязик посадил в келью для сумасшедших!
— Старый, что малый, — сказал Клычли. — Однако жаль, что мы его на свою сторону перетащить не сумели — велик у него авторитет среди простого люда.
— Велик, — подтвердил Черкез-ишаи. — Много пользы мог бы он нам принести. А скажи, Клычли, только откровенно — ты уверен, что красные победят?
— Ни минуты не сомневаюсь в этом.
— Веришь, значит?
— Верю. Есть для этого основания.
— Хотел бы я разделить твою веру, — задумчиво произнёс Черкез-ишаи. — Но как вспомнишь, что разутые, раздетые они, что оружия не хватает, провизии не хватает— трудно поверить.
— А они не оружием своим сильны, ишан-ага. Они духом сильны.
— Для духа пища тоже нужна, как для печи — дрова.
— У них есть «пища» — вера.
— Во что?
— В завтрашний день. Верят, что земля будет принадлежать всем крестьянам, что рабочие станут хозяевами предприятии, где будут работать, что не останется на земле голодных и несчастных. Вот это и питает их дух.
— У русских, может быть, и так. Наши дайхане по-другому мыслят.
— Надо объяснить им, чтобы и они мыслили правильно.
— Да, видимо, надо объяснять.
— Вот ты бы и объяснил, — серьёзно предложил Клычли.