Судьба. Книга 1
Шрифт:
— Лучше бы он убил меня, чем Сибиром грозить! За один раз я от всех бед избавился бы.
— Есть у меня один совет… — Бекмурад-бай выжидательно посмотрел на Аллака. Тот торопливо воскликнул:
— Любой совет приму от вас с радостью!
— Трудная у тебя жизнь, йигит, — словно сочувствуя, сказал Бекмурад-бай и выплеснул к порогу остатки чая из пиалы. — Продал ты меллек, что тебе в наследство достался, хотел жениться. А теперь ни жены у тебя, ни земли. Ещё пройдёт года три, родители твоей жены скажут: «Не можешь выкупить жену — давай развод, а себе другую ищи».
— Истину вы говорите, бай-ага, — грустно согласился Аллак.
— Могу тебе
— На всё согласен, бай-ага!
— И Дурды убить согласен?
— На всё! — повторил Аллак, сразу не уразумев всей жестокой серьёзности вопроса Бекмурад-бая.
Тогда сделаем так, — Бекмурад-бай подвинул чайник Аллаку. — Завтра пустим слух, будто ты в самом деле украл лошадь Вели-бая и скрылся. А сегодня дам тебе оружие и быстрого скакуна. Ночью ты уедешь. Выполнишь поручение — на своих глазах отведу тебе место. Ни о чём горевать не будешь. Невесту твою выкуплю, кибитку вам поставлю, дам что для хозяйства нужно. Согласен?
Аллак ответил не сразу. Бекмурад-бай не торопил, спокойно схлёбывая чай, и только глаза его — глаза тигра, затаившегося у водопойной тропы — следили за собеседником цепко и неумолимо. То, что происходило здесь, происходило по его воле. Это он накануне предложил Вели-баю отдать копя одному из уезжающих родственников и с помощью подкупленного следопыта обвинить Аллака в воровстве. Не придти к нему за помощью Аллак не мог — и он пришёл. Всё шло так, как было задумано. И кончится как задумано, иначе этот горемыка не увидит завтрашнего рассвета. Пусть думает, пусть взвешивает. Торопить его не стоит. Всё равно выхода у него нет. Был бы он поумнее, вспомнил бы о комарах и муравьиной куче [105] прежде чем к баю идти. Но от человека, продавшего за бесценок участок хорошей земли, большого разума ожидать не приходится. Пусть думает. Всё равно он скажет то, что нужно баю.
105
…О комарах и муравьиной куче — восточная пословица: «От комаров спасался — в муравьиную кучу спрятался».
И Аллак сказал:
— Где искать этого… Дурды?
Бекмурад-бай внутренне усмехнулся.
— Покрутись возле его села. Тебе, как пострадавшему от несправедливости Вели-бая, в доверии не откажут. Возле кибитки того парня, что на плотине работает, тоже походи. Знаешь его?
— Сергей?
— Нет, не русский, дружок русского, наш туркмен.
— Клычли?
— Не знаю, может быть, он, может быть, нет… Сам разузнай всё.
— Хорошо… Когда за оружием приходить?
— Как все спать улягутся, так и приходи.
Ночь была настолько темна, что каждый шаг казался шагом в бездну. Мелкий дождь шелестел по крыше кибитки, а в далёкой непроглядной вышине еле слышно курлыкали гуси, возвращаясь в родные гнездовья.
— Тьма какая, хоть глаз коли, — сказал Клычли, подсаживаясь к огню. — Как поедешь? Может, заночуешь сегодня?
Дурды лежал на кошме, опираясь грудью на подушку, и смотрел на пламя, которое весело прыгало в оджаке. Много дерог он исколесил с тех пор, как стал на тропу изгнанника. Он отсиживался в самых безлюдных уголках Каракумов, терпел голод и холод. Ни разу он не возвращался в село, куда случалось заезжать, палец его всё время лежал на
— Заночуешь, что ли? — повторил свой вопрос Клычли. — Извёлся ты, брат, крепко… Поезжай в Ахал, всё легче будет, а то ты и живёшь, и не живёшь…
— Верно, друг, — сказал Дурды, не меняя позы, — надоело мне всё, не знаю, как и сказать… Что в Ахале? Там тоже не мёдом мазано. Лучше уж в Каракумах буду ходить, пока ноги двигаются.
— Каракумы и возле Ахала есть.
— Не такие, друг Клычли, там другие Каракумы, а к нашим я уже привык. Они мне и отца, и мать, и друга и брата заменяют, никогда врагу не выдадут, не то, что люди…
— Не все люди одинаковы!
— Тоже верно. Не всё круглое — орех, как любит говорить твоя мать, уважаемая Огульнияз-эдже, Однако иной раз приходится прямо глаза закрывать, чтобы хоть на время поверить человеку.
— В таких случаях моя мать вспоминает другую пословицу: «Кто закрывает глаза, тот глотает камни».
— Я их глотаю и с закрытыми, и с открытыми гла…
На дворе разноголосо и зло — на чужого — залаяли собаки.
Приятели переглянулись. Дурды взял лежащую рядом винтовку.
— Выйди посмотри, Клычли, кого судьба по ночи гоняет.
Клычли вышел. Дурды, стараясь не клацнуть затвором, медленно загнал патрон в патронник, пощупал за поясом рукоятку ножа.
Вскоре около кибитки раздались голоса — Клычли и ещё чей-то. Говорили спокойно и голос был вроде знакомым. Дурды сунул винтовку под одеяло, не выпуская на всякий случай её из руки.
— Встречай друга по несчастью! — сказал Клычли, входя. Вслед за ним вошёл Аллак и остановился на пороге. Дурды знал этого невесёлого парня, у которого, как у него, не ладилась жизнь, и сочувствовал ему. Поэтому он радушно приветствовал ночного гостя и полюбопытствовал:
— Какая забота тебя среди ночи гоняет?
— Забота у всех бедняков одинакова, — тяжела вздохнул Аллак, не поднимая глаз. — Что хорошего юн видит? Одни невзгоды. Дырки прорехами латаем, а судьба нам прелые нитки знай подсовывает.
— Чем же она тебя?
— Коня кто-то спёр у Вели-бая, родственника Бекмурадова, а меня обвинили в пропаже. В Сибир, говорит, загоню… Почём я знаю, кто украл? Ни с кого не спрашивают, с меня спрашивают! Разве не станешь судьбу клясть?
— Эту судьбу Вели-баем зовут, — сказал Клычли.
— Нет, правда, ребята! — загорячился Аллак. — Я жену выкупить сколько времени не могу, потому что ни воровать, ни выпрашивать не умею, а меня в Сибир хотят послать за какую-то дохлую лошадь! Если б я умел лошадей воровать, давно бы богатым стал. Разве не обидно, когда тебя зря вором называют?
— А почему ты в дороге?
— Почему? — Аллак снова потупился и, презирая себя в душе, соврал: — Увёл я коня у бая, чтобы даром не обвиняли! Увёл и ускакал — пусть поищет.
Дурды погрыз соломинку и сказал: