Судьба по-русски
Шрифт:
Я написал письмо Александру Петровичу Довженко с просьбой посодействовать моей скорейшей демобилизации, чтобы я смог продолжить прерванное войной учение. Александр Петрович, находившийся в Москве, тормошил тамошнее военное начальство. Одновременно с Довженко обо мне хлопотала и Вера Павловна Редлих, режиссер новосибирского театра «Красный факел» (о ней я расскажу подробнее в следующей главе). Она знала меня по моим выступлениям на армейских олимпиадах, смотрах художественной самодеятельности, которые проводились в Новосибирске и на которых
Но время было тяжелое — тут уж не до артистов. К мирному труду тогда возвращались люди более нужных специальностей: строители, железнодорожники, учителя. Надо было восстанавливать истерзанную войной страну, налаживать хоть как-то жизнь людей. Без специалистов крайне необходимых профессий было не обойтись, а без артистов… «Семь лет мак не родил — голода не было». Так думали тогда многие, к несчастью. Это, принимая во внимание послевоенную разруху, еще можно было понять, но когда сегодня у правительства не доходят руки до культуры — беда!
И все же Вера Павловна Редлих обратилась к командующему Западно-Сибирским военным округом генерал-полковнику Медведеву, чей штаб находился в Новосибирске. Человек высокой культуры, генерал с консерваторским образованием, он и сам понимал, что старшему лейтенанту Матвееву нужна не военная академия, а совсем другое.
Наконец пришел приказ, я стал «вольным казаком». Но продолжить актерское образование мне не удалось — всюду опоздал. И тогда я принял приглашение Тюменского театра вступить в его труппу. В Тюмени я был уже известен: меня знали по выступлениям в концертах художественной самодеятельности нашего училища, да и мои успехи на смотрах в Новосибирске привлекли внимание руководства театра.
Меня не просто настойчиво уговаривали работать в местном театре, но… предложили играть ведущие роли. Могла ли моя голова не закружиться от этого? И пошли роли одна за другой: Фердинанд в «Коварстве и любви», Незнамов в «Без вины виноватых», Земнухов в «Молодой гвардии»…
Смешно вспомнить, но «премьер» после восторженных криков в зале и аплодисментов выходил на улицу в шинели, в кирзовых сапогах и… в шляпе!..
Успех был не оттого (это я теперь понимаю), что Матвеев — артист, а оттого, что он молод и темперамент — через край… Безоглядная эксплуатация (от чего я хотел бы предостеречь начинающих актеров-коллег) природных данных — гибель для артиста, увядание и раннее забвение зрителем…
В 1947 году проходил Всероссийский смотр молодых артистов драмы и музыкальных театров. За исполнение роли Боровского в спектакле «За тех, кто в море» по пьесе Б.Лавренева я удостоился чести стать лауреатом… Поездка в Москву… Я сомневался: надо ли ехать? Да и накладно. Но Лида говорила:
— Надо ехать, Женя. Тебе надо много видеть!..
В Москве на меня обрушилась уйма заманчивых приглашений — и из провинциальных театров России, и из столичного театра имени Ленинского
Было и приглашение (повторное) из новосибирского «Красного факела»… И снова Лида уговаривала меня:
— Надо туда ехать, Женя. Тебе учиться надо!
Вот так всю жизнь: «Женя, тебе надо…» А за этим «надо» — ее терпение, самопожертвование, боль…
Так случилось, что я влюбился. Да, влюбился. Влюбился в актрису. И не в красоту, не в женственность (этими качествами и моя Лидочка обладала в избытке), а в огненный темперамент (сценический), в страсть служить театру, кино, в способность воспламеняться…
Мне казалось, что я встретил неземное чудо… Вглядываясь в ее глаза, пластику в момент исполнения роли, вслушиваясь в ее дыхание, я пытался понять: как такое может быть? какими струнами в своей душе она пользуется?
Может, это вовсе и не любовь была, а простое обожание, поклонение таланту? Как бы ни было, а загрустил я, замолчал, ушел в себя…
Вывести меня из такого странного оцепенения решилась Лида. Однажды (мама и дочь уже спали, а жили мы в одной комнате) мы улеглись в своем уголке за занавеской.
— Женя, тебе трудно? — шепотом спросила Лида.
— Да…
— Пойдем поговорим.
Пошли на кухню. Молчали долго.
— Ты влюбился?
— Кажется — да.
Помолчали еще. Я знал — Лида сильнее меня, она и разорвет эту тупиковую паузу.
— Тогда уходи, — сказала она ровно, не повысив голоса, но решительно. — Не мучай себя и нас…
До утра я вертелся один под одеялом, а Лида всю ночь готовила меня в «экспедицию на съемки», как потом она сказала дочери. В чемодане уже лежали отглаженные, с накрахмаленными воротничками рубахи, белье, недочитанный том Бальзака…
Мама плакала, Светланочка, вытаращив глазенки, робко подходила то ко мне, то к Лиде… Решиться должен был я. Понимал: не переступлю порог — болезнь загоню в хроническую… Надо излечиться от тяжкого недуга… Сейчас или никогда…
Закрывая за мной дверь, Лида сказала:
— Мы тебя подождем год… Позже не беспокой… А мы будем знать — тебе хорошо…
К Актрисе я не поехал. Две недели жил у своего приятеля, так сказать, «госпитализировался» у него… Правда, пил, часто голову держал под струей холодной воды… Решил не видеть ни Жену, ни Актрису. Смывать с себя дурь-хмурь сил хватило недели на три. Наплывом все возникали глаза Актрисы и Жены.
В одних — страсть, в других — кротость…
В одних — осуждение, в других — сочувствие…
В одних — насмешка, в других — сострадание…
В одних — «Дай!», в других — «На!»…
Спасибо и приятелю: он, всегда такой говорливый, молчал. Молчал даже о своих победах над слабым полом, в чем отменно преуспевал. Про него вовсе не в шутку говорили: «Бабник-террорист»… И надо же, молчит.
— Что с тобой? Не заболел ли ты? Или еще не сезон охотиться за юбкой? — спросил как-то я, пытаясь острить.